Третий хмыкает:
— Тонкая. Долго не протянет.
— О, господин, вы не знаете этих белокожих девиц из-за моря! — торопится торговец. — Они выносливы, как серые верблюды, а выглядят нежно. Идеальна для дома!
Я смотрю в толпу, стараюсь не видеть этих лиц — жадных, оценивающих, равнодушных.
Вдруг невдалеке, на мужском помосте, замечаю… неужели это Алтан?! Под его левым глазом — огромный синяк, глаза полузакрыты. Он даже не поднимает взгляда, когда меня проводят мимо. Но капли крови, еще стекающие с разорванного уха, с которого грубо сорвали драгоценную серьгу, подтверждают мою догадку.
С мужского помоста доносится голос помощника торговца:
— Эй, гляньте на этого! Широкоплечий, ноги крепкие. Для рудников сойдет.
Алтана заставляют сделать несколько шагов, поднять руки, согнуться. Кто‑то называет цену. Другой возражает:
— Да он еле стоит! Через месяц сдохнет.
— О, господин, он просто устал с дороги! — торгаш хлопает Алтана по спине, заставляет согнуть руку в локте, демонстрируя мускулы. — Видите, какой крепкий? Выдержит любую работу!
Наконец Алтана уводят. Его покупает мужчина с жестким лицом и холодными глазами. Тот, кто даже не стал осматривать раба — только кивнул: «Беру», и кинул увесистый мешочек монет торговцу.
Меня пристраивают «в очередь».
Сейчас все внимание к рабыням предыдущего торговца. На помосте девушка лет шестнадцати, хрупкая, почти ребенок. Она дрожит от страха, глаза заплаканы. Владелец небрежно приподнимает ее подбородок:
— Юная, здоровая! Для дома, для легкой работы. Умеет шить, петь, танцевать. Кто даст сорок золотых?
Покупатели переглядываются. Кто-то морщится:
— Плакса. Будет ныть по ночам.
— Она хоть девственна? А то знаем мы таких «плаксочек», в саду утех у Виария…
Другой, ухмыляясь, предлагает:
— Тридцать. И пусть спасибо скажет.
Торг длится недолго. Ее уводят, а она все оглядывается, будто ищет кого‑то в толпе.
Следующая — женщина, уже немолодая, с усталыми глазами. Торговец небрежно указывает на нее:
— Для кухни, для стирки. Выносливая, молчаливая. Двадцать золотых!
Ее берут без торга — слишком обыденна, слишком незаметна.
Наступает очередь моего «хозяина». И моя.
— А вот эта, господа, — жемчужина! — сариец снова хватает меня за плечо. — Девственна, стройна, красива. Для дома, для услужения, для удовольствий… Кто сколько дает? Сто пятьдесят — начальная цена.
Кто‑то тянет меня за руку, заставляет повернуться. Другой приподнимает волосы, проверяет шею. Третий спрашивает:
— Говорит хоть?
— О, конечно! — торговец улыбается. — Но только когда ей разрешат. Ошейник не даст ослушаться.
Предложения бьют, как молот:
— Двести золотых.
— Триста.
— Четыреста.
— Пятьсот.
Цена растет. Я закрываю глаза. Не хочу видеть. Не хочу слышать. Не хочу чувствовать. Но тело не принадлежит мне — я даже отвернуться не могу.
— Тысяча золотых! — раздается густой голос из задних рядов.
Все оборачиваются. К помосту медленно подходит полный сариец с маслянистым взглядом. Одежда дорогая, но не роскошная. Пальцы унизаны перстнями. Он не осматривает меня, и не трогает лихорадочно, как другие, а медленно обходит кругом — будто статуэтку оценивает.
— Беру, — говорит коротко.
— Прекрасный выбор, господин! — торговец расплывается в улыбке. — Она будет вам верной рабыней!
Меня снимают с помоста, накидывают на плечи грубую накидку и передают новому хозяину.
Новая команда в ошейнике: теперь мой хозяин — этот жирный. Я иду за ним, не чувствуя ног. Не знаю, что ждет впереди.
Только одно ясно: это уже не плен.
Это — конец.
Глава 10
Корделия
Теперь меня зовут Низа.
Это имя дал мне хозяин в первый же день пути. Просто бросил через плечо: «Отныне ты — Низа». Я даже не успела подумать, не успела возразить — ошейник не позволил. Теперь я обязана откликаться на это имя и представляться всем только так. С упоминанием имени господина. «Я Низа, домашняя рабыня господина Архата Ровали».
Мы отправляемся в Калисс — далекий город-оазис в сердце пустыни. Путь займет не меньше месяца. Верблюды грузно переступают, раскачивая носилки, в которых нас везут. Воздух сухой, горячий, каждый вдох будто царапает горло.
Меня поразили ночи в пустыне. Жгучий холод, почти как у нас поздней осенью, сразу после жгучей дневной жары. Но одно дело — читать об этом, а другое — испытать на себе.
Кроме меня, хозяин в эту поездку закупил еще шестерых рабов: четверых мужчин для работы в имении — молчаливых, закаленных, с мозолистыми руками, и двух девушек.