Первую зовут Лейла. Ей лет девятнадцать, не больше. Тонкая, с маленькими карими глазками, курносым носом и робкой улыбкой. Отнюдь не красавица, скорее миловидная, как олененок. Она первая подошла ко мне в наш первый вечер у костра:
— Ты тоже с континента? Случайно, не из Эридании? — прошептала она, оглядываясь на стражников. — Я слышала на рынке, как торговец хвалил твое образование…
Я кивнула. Говорить много не хотелось, но ее тихий голос успокаивал. Лейла оказалась моей землячкой, и притом искусной травницей. Ее взяли для аптекарской службы в доме хозяина. Назвать мне свое настоящее имя ей не позволил ошейник, да и какая, в общем, разница?
Вторая — Шарима. Высокая, стройная, с резкими чертами лица и пронзительным взглядом. Она сразу же окинула меня взглядом с ног до головы и процедила:
— Еще одна «жемчужина»? Посмотрим, как ты запоешь, когда песок начнет скрипеть между зубами.
Она явно считает себя выше остальных — то ли из‑за роста, то ли потому, что ее купили для личных покоев хозяина. С первых минут она дала понять: дружбы между нами не будет. Будто бы я ей соперница! Да пусть хоть на круглые сутки в этих его покоях поселится, я только счастлива буду!
Из рабов только мы втроем, не считая погонщика Кора, едем на верблюдах. Остальные, и новенькие, и сопровождавшие хозяина раньше, плетутся за караваном пешком. Однако ошейники не позволяют им слишком сильно отставать.
Кор. Молодой смуглый парень, сариец, лет двадцати пяти, с открытым лицом и легкой усмешкой.
В первую же ночь он незаметно подложил мне горсть сушеных фиников:
— Ешь. В пустыне силы нужны всем.
Я хотела спросить, почему он помогает, но ошейник сковал вопрос на губах. Хозяин успел наложить запрет на болтовню с другими рабами-мужчинами. Но Кор понял без слов. Финиками я, конечно же, поделилась с Лейлой.
Статус Кора среди рабов довольно высок. Он управляет верблюдами, распределяет припасы, а по вечерам, когда стражники расслабляются — от кого в пустыне охранять — находит время поговорить. Хотя разговоры и выходят довольно... односторонние.
— Я раб, и я погонщик верблюдов. Но я помню, что люди — не вьючные животные, — тихо сказал он тогда, подойдя к костру, который нам, девушкам, позволили развести на троих. И даже выдали брикетов «топлива» на всю ночь. Греет неплохо, хоть и больше тлеет, чем горит. Если не слишком принюхиваться, и не задумываться о том, из чего это «топливо» в пустыне делают.
Шарима лишь хмыкает и демонстративно отодвигается, чтобы ее, чего доброго, не упрекнули в связи с рабом.
Мы же с Лейлой только радуемся такой дружбе.
Дни сливаются в одно сплошное марево. Солнце палит с утра до вечера, песок забивается в складки одежды, в нос, в глаза, а вода строго ограничена. Мы спим под открытым небом, закутавшись в грубые плащи, и, засыпая, слушаем, как пустынный ветер шепчет среди барханов.
Я ожидала иного путешествия через пустыню…
После долгих бесед на корабле, с Джагаром и его друзьями, я заочно почти полюбила ее.
Сейчас же я вижу обещанное мне небо, где звезды кажутся так близки. Вижу дальние барханы, которые в черной ночи похожи на море. Я чувствую ее ночной свежий воздух, как ее дыхание.
Но нет надежды.
Через неделю пути жара становится просто невыносимой. Мы передвигаемся только по утрам и вечерам, пережидая полдень в тени редких оазисов. Ночью двигаться в темноте также невозможно. В один из таких привалов хозяин распоряжается разбить лагерь у полуразрушенного колодца.
Я набираю воду в кувшин, когда Шарима плавно скользит к господину Архату, склоняется в почтительном поклоне и тихо говорит:
— Господин, простите мою смелость… Но я должна предупредить вас. Эта Низа… она не ценит вашего великодушия. Вчера она выбросила кусок слегка подсохшего хлеба, который вы милостиво выделили ей на ужин. Сказала, что «такая пища недостойна ее происхождения».
Я замираю с кувшином в руках. Ошейник сдавливает горло — я не могу ни оправдаться, ни даже поднять голос в свою защиту — мне запрещено обращаться к господину первой. Интересно, а ей, значит, можно?!
Архат медленно поворачивает голову в мою сторону. Его взгляд — холодный, пронизывающий.
— Это правда? — спрашивает он без повышения голоса, но от этого тона у меня внутри все леденеет.
Что бы я сейчас не ответила, это будет выглядеть, как нелепое оправдание.
Шарима едва заметно улыбается уголком рта.
И тут вперед выходит Лейла.
— Мой господин, — ее голос дрожит, но звучит твердо, — прошу прощения за то, что вмешиваюсь… Но я была рядом той ночью. Низа не выбрасывала хлеб. Она… — Лейла делает паузу, подбирая слова, — она отдала его мне. Я была очень голодна, а она поделилась. Мы вместе съели тот кусок.