С самого утра в мою комнату врываются служанки — суетятся, шепчутся, раскладывают одежды, мази, благовония. Все без слов: их взгляды скользят по мне с холодным любопытством, но ни одна не решается заговорить первой.
— Господин желает видеть вас сегодня вечером в своих покоях, — наконец произносит старшая из них, женщина с жесткими складками у губ. — Нужно подготовиться.
Я молча киваю, позволяя им раздевать меня, погружать в ванну с розовыми лепестками, растирать кожу маслами. Как куклу наряжают. Внутри все сжимается, но я заставляю себя дышать ровно. Есть ли способ избежать этого? В глазах младшей прислужницы вижу даже некоторую зависть — господин выбрал меня, а ведь она такая же рабыня, как и я. С каким удовольствием я поменялась бы с ней сейчас местами!
Мысли панически мечутся.
Притвориться больной? Но ошейник не позволит солгать напрямую. Любая проверка, даже вопрос — и мне конец.
Спровоцировать скандал? Но тогда наказание будет жестоким. И что мне это даст? Так и представляется рожа Архата: «Приревновала? Молодец. Кого? За что? Ах, эта гадина Шарима воду мутит? Ну, тогда я ее только два раза изнасилую. А тебя — все пять…»
Попросить защиты у Кора? Но что он сможет против воли хозяина?
В этот момент дверь отворяется, и в комнату входит женщина. Высокая, стройная, с лицом, словно вырезанным из слоновой кости. Ее глаза — холодные, как горный хрусталь. Нежно-лиловый шелк облегает красивую фигуру.
— Госпожа Сэйма, — шепчут служанки, опуская головы.
Жена господина.
Она медленно обходит меня, разглядывает с ног до головы. Ни улыбки, ни гнева — лишь бесстрастное изучение.
— Ты понимаешь меня? — спрашивает она наконец, говоря на сарийском.
Я молчу, не подавая вида, что уловила смысл. Нельзя показывать, что знаю их язык.
Сэйма чуть приподнимает бровь, затем переходит на странный язык, который я как раз не знаю. Но, определенно, это какая-то дикая смесь из сарийского с отдельными схемами и словами из бордонского, эриданского, вальдри и даже валаш:
— Мой муж любит красивые игрушки. Но он быстро теряет к ним интерес. Если хочешь выжить — не привязывайся. И не думай, что ты особенная.
Я склоняю голову в молчаливом согласии.
— У тебя есть имя? — вдруг спрашивает она.
Я колеблюсь. Ошейник не позволит назвать настоящее имя.
— Низа, госпожа, — отвечаю я. — Меня зовут Низа.
Ее взгляд задерживается на мне еще мгновение.
— Хорошо. Помни это.
Разворачивается и уходит, оставив после себя аромат розового масла.
Вечер наступает удушливо‑тягучим маревом. В моей комнате душно, несмотря на раскрытые окна. Служанки уже ушли, оставив меня в одиночестве. Я расхаживаю по комнате, пытаясь унять дрожь в руках. Еще несколько часов — и все изменится. Или закончится.
— Можно выйти в сад? — спрашиваю у стражника у дверей на эриданском. Он не понимает.
Выдавать себя из-за пустяка не хочется. Пытаюсь объясниться жестами.
Он колеблется, но кивает:
— Только ненадолго.
Я выхожу. Воздух прохладен, но не приносит облегчения. В тени деревьев мне видится мелькание чего-то лилового. Но нет, похоже, показалось. В этом огромном саду я сейчас одна. Ноги сами ведут меня к беседке, увитой плющом и жасмином. Наверное, призвана скрывать влюбленных от любопытных глаз, думаю я, опускаясь на прохладную мраморную скамью.
Как и на рабском помосте, я просто не могу поверить, что это случится со мной. Сегодня, сейчас. Невозможно…
«Можно подумать, тебя первую продали в рабство», — ехидно высказывается внутренний голос. — «Сария же просто живет работорговлей и рабским трудом. Сколько жизней и судеб тут поломаны, почему ты думаешь, что будешь исключением?».
И вдруг — легкий шорох и движение у ног.
Черная гадюка, свернувшаяся в кольцо, поднимает голову. Ее глаза блестят в полумраке, язык мелькает, словно лезвие. Я замираю. Не успею даже вскрикнуть.
Пытаюсь отодвинуться, поджать ноги — но змея уже в броске.
Жгучая боль пронзает икру, и я кричу. Мир перед глазами темнеет.
Это конец?
Последнее, что я слышу — отдаленный крик стражника.
А потом — только тишина.
Кор слышит мой крик — и оказывается рядом раньше, чем стражники успевают сообразить, что произошло. Его руки действуют с хладнокровной точностью, и еще я вижу, как лезвие ножа мелькает в полумраке.
— Тихо, Низа, тише, девочка. Так надо. Потерпи, ты же сильная, — он быстро и аккуратно расширяет ножом ранку на ноге, и я взрываюсь от резкой боли. Затем — что??? Целует ее???
Нет, чувствую ритмичные движения… Он отсасывает яд! Сплевывает, снова отсасывает...
Я вижу его лицо сквозь пелену боли — сосредоточенное, без тени паники. Он точно знает, что делает.