— Триста золотых, — тут же отвечает торговец. — Она молода, красива, вынослива.
— Но ведь уже не невинна, так? — госпожа Саффир приподнимает бровь. — Двести пятьдесят.
Торговец колеблется, больше для вида, затем кивает:
— Хорошо, госпожа. Забирайте.
Харис делает шаг вперед, чтобы передать меня новому владельцу, и на миг в его взгляде мне видится… сожаление? Но госпожа Саффир останавливает его взмахом руки.
— Не надо. Сама справлюсь.
Она подходит ближе, берет меня за подбородок, заставляет посмотреть в глаза.
— Ты будешь послушной, — шепчет она. — Или я сделаю так, что ты будешь молить о смерти.
Я молчу. Внутри — та же пустота. Плевать.
Она разворачивается, махнув хлыстиком, и я иду за ней, не чувствуя ног. Толпа расступается, кто‑то перешептывается, но мне все равно.
Теперь у меня нет ничего.
Пусть.
Госпожа Саффир ведет меня через ажурные кованые ворота в тенистый сад. Воздух напоен ароматом жасмина и роз. Вокруг — высокие стены, глухие, неприступные. Ни звука с улицы, ни намека на городскую суету. Только шелест листьев и далекое журчание фонтана.
Дом — изящный, побеленный, с колоннами и широкой внутренней террасой на верхнем этаже. Мы минуем несколько внутренних двориков, пока наконец не оказываемся в просторной общей комнате.
Я замираю на пороге.
Здесь не меньше дюжины девушек. Они сидят на низких диванах, переговариваются, вышивают, угощаются фруктами и сладостями. Некоторые поднимаются, с любопытством разглядывая меня. Их наряды… необычны: полупрозрачная ткань, глубокие разрезы на бедрах, откровенные вырезы на груди. Все словно создано, чтобы подчеркивать формы, но не скрывать их.
— Раздевайся, — бросает одна из служанок, входя следом за мной. — Ванна для тебя готова. Потом наденешь новое платье. Госпожа велела, чтобы ты выглядела достойно.
Я не сопротивляюсь. Что толку?
Теплая вода с маслом мирра ласково обнимает избитое тело, приглушая боль в спине. Я закрываю глаза, пытаясь думать о Коре.
Нет, это слишком тяжело, и мысли отчего-то сами собой перебегают на другого. Того, кто притворялся моим женихом… «Выживи. Остальное неважно». Да зачем мне вообще думать о нем? Обманщик! Но помимо воли встает перед глазами серый спокойный взгляд, красиво очерченные губы…
В этой теплой воде можно немного расслабиться и помечтать. Что вот, распахнутся эти двери, и он войдет сюда с четверкой верных друзей, раскидает всех, возьмет меня на руки, и… Ну, не знаю. Унесет куда-нибудь. Куда? Понятия не имею… «Ага, к своей царикханской возлюбленной», — ехидно подсказывает внутренний голос. Да уж, на чудесное спасение нечего и надеяться. Только на себя саму.
После ванны мне подают платье — бледно-голубое, легкое, почти невесомое, из ткани, что кажется дымкой. Разрезы на бедрах, глубокий вырез на груди. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю.
Мне приносят еду — холодное мясо, сыр, хлеб с медом, кувшин домашнего лимонада. Я ем, не чувствуя вкуса, но понимая: силы еще понадобятся.
Чуть позже входят две служанки с масляными флаконами.
— Госпожа велела заняться твоей спиной, — говорит одна из них, осторожно касаясь ран. — Это успокаивающее масло. Заживет быстрее.
Они работают мягко, без слов, лишь изредка перешептываясь. Боль постепенно утихает, сменяясь приятной истомой.
Когда они заканчивают, и уходят, я решаюсь заговорить со своими соседками:
— Где я? Что это за место? — спрашиваю я по-сарийски. Другого выхода нет, информация мне сейчас нужнее, чем возможность скрывать свое знание языка.
Одна из девушек, сидящая ближе всех, бросает на меня быстрый взгляд.
— Ты в доме госпожи Саффир. Здесь… живут те, кого она выбрала.
— Выбрала для чего? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.
Она пожимает плечами:
— Не знаю. Но здесь хорошо. Кормят каждый день, одевают красиво, можно нежиться в хамаме. Правда, в город не выпускают — только на террасу.
Другая девушка, с мягкими светлыми волосами, добавляет:
— Я здесь всего две недели. И ничего плохого не случилось. Никто не обижает. Даже наоборот — впервые за долгое время я не голодаю и не боюсь, что завтра меня продадут кому‑то жуткому.
Остальные подхватывают:
— И я здесь тоже меньше месяца…
— А я — десять дней…
— А я — неделю…
Я оглядываю их — молодых, ухоженных, с еще не потухшим блеском в глазах. Они даже не понимают, куда попали. Я, впрочем, тоже. Но уж догадываюсь, что не в райский сад к доброй хозяйке. Вспоминаю холодный взгляд и жесткую угрозу госпожи Саффир. Что еще явно настораживает — она не спросила мое имя, и даже не дала новое.