Здесь же меня осматривает цахин — коренастый мужчина в тюрбане, с татуировкой в виде змеи на предплечье.
— Сильный, — констатирует он. — Здоров. Может долго протянуть.
Нирзак кивает надсмотрщикам:
— Добавьте ему тренировочный ошейник. Пусть почувствует разницу. И гонору заодно поубавится.
Ощущаю, как на шею будто бы опускается еще одно кольцо — тяжелое, грубое, с невидимыми острыми шипами. Оно не просто подавляет волю — оно вытягивает силы.
Так. Теперь все сложнее. Я про такие и не слышал. Сарийцы что-то новенькое придумали. Свиньи поганые.
Дальнейшие дни превращаются в мутную череду тренировок. Меня заставляют драться с другими рабами, отрабатывать удары, учиться уклоняться. Тренер-надсмотрщик следит за каждым движением, отмечая ошибки.
—Что толку, что ты их раскидал, — рычит он, — Три тычка — и три условных трупа. Ты не на войне. Где зрелище? На что, негодный ты раб, должны, по-твоему, смотреть зрители?
Жалуется нирзаку:
— Даже не знаю, кого лучше учить — этих бывалых вояк или обычных задиристых юнцов. Ни красоты, ни толку…
Я лишь сжимаю кулаки. Все сначала. Я просто начну все сначала. Но не сдамся. Найду выход на свободу и отсюда.
После изнурительной тренировки меня ведут в общее помещение для ширтан. Воздух здесь тяжелый, пропитанный потом и нечистотами, но в нем чувствуется странное единение — будто все мы связаны одной судьбой, одним проклятым ошейником.
Едва я переступаю порог, сразу несколько пар глаз обращаются ко мне. Кто‑то хмурится, но многие, напротив, кивают с одобрением.
— Новенький? — спрашивает один из них на «ат-ваау»— коренастый боец с лицом, испещренным шрамами. — Ты из дома госпожи Мелени, да? Слышал от нирзака, ты не угодил хозяйке...
Я молча киваю. Как раз среди ширтан, которые каждую неделю убивают друг друга на потеху толпе, такое дружелюбие необычно. И настораживает.
— Не бойся, тут все свои, — говорит другой, с длинными темными волосами, заплетенными в косу. — Мы не звери. Хотя публика хочет видеть именно зверей.
Они окружают меня, кто‑то даже протягивает небольшой кусок сухого хлеба, кто‑то — несколько глотков воды на дне глиняной кружки.
— Бери, не парься. Я точно знаю — в первый день они всегда «забывают» покормить.
— Слушай внимательно, — продолжает первый. — На арене главное — не сила, и даже не воинское умение. Главное — зрелище. Если ты просто убьешь противника, публика будет разочарована. Им нужны красивые удары, эффектные уклонения, острые моменты, сечешь?
— Значит, нужно… договариваться? — уточняю я.
— Именно, — кивает длинноволосый. — Перед боем мы обычно сами решаем, кто победит, кто проиграет. Но проигрыш не значит смерть. Если ты умеешь красиво проиграть, если зрители видят, что ты сражался достойно, они не будут требовать тебя прикончить. Хотя, конечно, всякое бывает. Толпа часто непредсказуема.
— Могут и потребовать? — спрашиваю я.
— Тут как повезет, — хмуро разводит руками третий, молчаливый до этого. — Но лучше не переигрывать. Если покажешься слишком слабым, публика захочет крови. Если слишком сильным — тоже. Нужно держаться середины.
— И еще, — добавляет первый, — есть те, кто не играет по этим правилам. Они убивают. Всегда. Все ради победы, по любым головам пройдут. Их даже держат отдельно. И с ними лучше не встречаться на арене. Хотя, конечно, тоже порой приходится.
Значит, хотите зрелищ… Что ж, можно и так. После этого разговора требования тренера становятся понятнее. Хотя тренировки от этого не становятся менее утомительными.
Мой первый реальный бой наступает быстрее, чем я ожидал.
Арену заливает яркий солнечный свет, толпа ревет, требуя крови. Нас — пятеро против пятерых. Я вижу своих противников: один — огромный, как гора, другой — быстрый, с глазами хищника, третий — явно самый опытный, судя по уверенным движениям.
Нирзак наблюдает за нами с трибуны, его взгляд холоден и расчетлив.
Первый бой показывает, стоим ли мы вообще чего-то, как ширтан. Пусть нас и выпускают лишь для разогрева перед настоящими поединками. Как пояснили мне мои новые товарищи, даже имена, а точнее — клички новичкам нирзак дает лишь после первого боя.
И он начинается.
Первый противник бросается на меня — массивный, но медлительный. Я уклоняюсь, наношу удар в солнечное сплетение, но не добиваю. Он падает, хватая воздух ртом, а я отхожу, давая ему шанс подняться.
Толпа гудит — не то разочарованно, не то одобрительно.