Мы переглянулись. Кто‑то вздохнул, кто‑то пожал плечами. Это явно был прямой кандидат на перевод к тем, другим ширтан. Но Верт все равно спокойно ответил:
— Бесчестье — это ошейник на шее. А то, что мы делаем, — способ выжить.
— Выживание без чести — не жизнь, — отрезал новичок. — Я буду драться по‑настоящему.
— Ты погибнешь, — сказал ему молчавший до этого третий из нашей «старой гвардии» со странной кличкой Котта — «Хвост» . — И, возможно, потянешь за собой других.
Новичок лишь усмехнулся.
Я тогда промолчал. Молодая кровь кипит, умная — думает.
Он прав в чем‑то. Если бы это была честная битва с врагом. Но он не понимает: здесь нет места чести. Есть только воля нирзака и хозяина, прихоть толпы и ошейник, который подчиняет.
После того, первого боя, «тренировочный» ошейник больше не использовали, зато нас «наградили» новыми, самыми дорогими, способными держать до пяти только постоянных приказов одновременно, а уж разовых — почти неограниченно. Из «мяса для развлечения толпы» мы стали «выгодными вложениями». Оно и понятно — двигающиеся по арене безвольные куклы никому не интересны, а риск нужно как-то нивелировать.
Его первый бой назначили через три дня. Мы все знали: он не станет играть по правилам. Отчего битва становилась слабо предсказуемой.
На арену медленно вползало утреннее солнце. Толпа гудела, предвкушая кровь. Нирзак сидел на трибуне, скрестив руки, — его глаза блестели, как у хищника перед броском.
Нас было четверо против четверых. Но схватку объявили «до последнего ширтан». То есть, сразу же после начала боя допускались любые союзы и предательства, чтобы победитель был только один.
Новичок начинал в центре нашей группы. Я стоял слева от него.
Бой начался.
Он не стал ждать. Не стал «разыгрывать» схватку. Он бросился вперед, словно не замечая противников, и первым же ударом сломал нос одному из них. Тот упал, захлебываясь кровью. Толпа взревела.
Я перехватил взгляд Верта — он кивнул. Мы оба сообразили: если не вмешаемся, будет беда.
Я сделал вид, что атакую новичка, отвлекая его на себя, но в последний момент отступил, позволив ему развернуться. Он не заметил подвоха — его глаза горели яростью. Но, резко отскочив от меня, он ударил другого противника в висок, и тот рухнул без звука.
Толпа ревела. Нирзак привстал с места.
Третий противник попытался зайти сбоку, но я резко бросился вперед, блокируя его атаку. Новичок, не видя этого, ударил его в грудь — слишком сильно. Тот упал и не поднялся. Тогда я успел, наконец, поставить ему подножку. Краем глаза заметил запланированную атаку Барса — на меня. Расслабил опорную ногу, в которую был нацелен его удар, красиво растянулся на песке.
Пронзительный звук рога.
— Конец боя!
Мы замерли. Верта объявили победителем. На песке остались лежать трое. Двое — без движения. Один — стонал, пытаясь подняться.
Нирзак медленно спустился к нам с трибуны. Его взгляд скользнул по телам, затем — по нам. Остановился на новичке.
— Ты… — произнес он тихо. — Ты не играешь по правилам. Разве тебе не объяснили?
Новичок выпрямился, глядя прямо в глаза нирзаку:
— Я воин. Я не играю.
Нирзак усмехнулся. В его улыбке было что‑то холодное, неживое.
— Воины умирают. А ты — раб. И будешь делать то, что я скажу.
Он махнул рукой. Прибежали рабы‑прислужники, утаскивая раненых. Один из них — мертвый, убитый ударом в висок — остался лежать на песке последним.
Вечером, в помещении для ширтан, новичок сидел в углу, не глядя на нас. Мы молчали.
Наконец, Верт нарушил тишину:
— Теперь ты понял?
Новичок поднял голову. В его глазах не было раскаяния — только злость.
— Понял, что вы все — трусы.
Я шагнул к нему.
— Трус — тот, кто губит других ради своей гордыни. Ты убил одного из нас и покалечил второго. Ради чего? Ради похвалы хозяина? Лишней миски похлебки? Мог бы просто сыграть роль.
— Роль?! — он вскочил. — Вы называете это ролью?!
— Мы называем это выживанием, — тихо сказал молчавший до этого Котта. — Потому что завтра мы можем выйти на арену снова. И снова выжить.
Новичок сел. Его кулаки сжались. Он смотрел в пол, и я видел, как в нем что‑то ломается.
— Они… они были моими товарищами, — прошептал он. — Мы вместе шли в бой, держали рубеж от диких племен. А потом… командир предал нас. Наказал за дерзость, послав заведомо на засаду. Из‑за него мои друзья погибли, а я попал в плен. Когда я вернулся, один из всего отряда, и убил его, меня судили и приговорили к смерти. Но казнь заменили ареной. Это из‑за него я здесь.