В его голосе была боль. Настоящая.
Я присел рядом.
— Само это рабство — бесчестье, — сказал я тихо. — А еще большее бесчестье — чье‑то предательство, из‑за которого мы здесь оказались. Но если мы будем убивать друг друга, это не вернет нам свободу. Лишь порадует толпу зевак.
Он закрыл глаза.
— Что мне теперь делать?
— Живи, — просто ответил Верт.
Я был с ним согласен. Либо поймет сам, либо нет. Слова и наставления тут излишни.
Прошло еще две недели. Новичок получил кличку Рорьк — «Хорек», и стал одним из нас. Он больше не рвался в бой без оглядки. Он учился.
И когда в очередной схватке он намеренно и эффектно упал, позволив противнику «победить», толпа взревела от восторга — в этот день их фаворитом был именно его соперник. Нирзак кивнул ему — он был доволен.
А вечером, когда мы упали на солому в своем подземелье, Рорьк вдруг тихо сказал мне на «ат-ваау»:
— Спасибо. Я, кажется, понял. Но ведь ты не смирился?
— И не смирюсь, — кивнул я. — А потому, погибнуть ни за что — глупость. Если мы просто умрем — будет некому отомстить.
Мы все здесь — не герои. Лишь ждем крошечного шанса, а для этого нужно выживать.
В первые же дни жестоких и кровавых игр в честь праздника основателей Калисса, Ночи Песчаных Фонарей, мы лишились многих новеньких, и общая атмосфера в нашей «спальне» оставляет желать лучшего. А ведь эти игры длятся целую неделю…
Я про себя могу лишь выразить искреннее уважение Барсу, который изо дня в день, спокойным уверенным тоном вселяет надежду во вновь прибывших, зная, что, возможно, уже завтра многие из них будут убиты. Не исключено, что даже нами.
Он, да еще, пожалуй, Котта и Гекк — единственные, с кем я сошелся здесь достаточно коротко. Разумеется, я не оставил идею побега. Но мне нужны соратники. А тут, в театре, это сложнее, чем в имении Мелени. Никогда не знаешь, кто из них хотя бы завтра еще будет живым…
Обычные еженедельные бои проходят почти по одному и тому же сценарию, меняются лишь актеры. На праздничных играх публика буквально звереет и жаждет крови.
Я стою перед решеткой арены, готовясь к выходу в личный поединок с Коттой. В ушах стоит привычный гул толпы, но сегодня он кажется особенно яростным. «Надо же, праздник вроде бы, а все вокруг такие агрессивные», — сказал тогда Гекк, еще в начале игр. Чуть ли не единственный из нас, кто еще не утратил присутствие духа.
Напротив меня, тоже пока еще за опущенной решеткой — Котта. Мы переглянулись: оба знаем сценарий. Его меч — полуторный, длиннее и тяжелее. Мой — короткий, легкий, но зато еще есть кинжал. Оба в легких доспехах. Моя очередь проигрывать. Он не станет бить всерьез, я красиво упаду, публика получит зрелище, нирзак — прибыль от ставок. Все как всегда.
Но тут к решетке подбегает один из рабов‑прислужников, задыхаясь от бега. Бросает коротко:
— Приказ нирзака. Ты должен победить. Любой ценой.
Я замираю. Любой ценой. И почему-то не через ошейник. Это должен быть мой выбор? Значит, Котта тоже будет биться в полную силу. Он не знает о смене правил.
Толпа ревет, барабаны бьют ритм. Решетка поднимается.
Мы сходимся в центре арены. Котта смотрит мне в глаза — в его взгляде вопрос. Я едва заметно качаю головой: не сейчас.
Первый обмен ударами — осторожный, как разминка. Мы оба тянем время, давая толпе то, что она ждет: блеск мышц, свист воздуха, ложные выпады. До тех пор, пока я не пытаюсь провести настоящий удар.
В ответ Котта, удивленно распахнув глаза, делает обманный финт мечом в бок, пока его железный кулак летит мне в челюсть. Я едва успеваю уйти в сторону. Он не играет.
Еще удар — на этот раз ногой. Я отскакиваю, но чувствую, как по бедру растекается боль. Неужели решил, что я предал, и будет теперь драться до конца?
Толпа визжит.
Я делаю вид, что теряю равновесие, падаю на колено. Котта бросается добивать — и в этот миг я хватаю его за пояс, рывком разворачиваю, зажимаю шею в локте.
Он хрипит, бьет локтем в ребра, но я держу. Нужно успеть.
— Правила поменялись, — незаметно шепчу ему в ухо. — Ты должен проиграть. Давай, пару бросков — и кончаем.
Он на секунду замирает. Потом резко сбрасывает меня с себя, и проводит красивый удар ногой с разворота. Но быстрым он кажется лишь публике. Я же отработанным движением легко успеваю захватить его ступню и, резко повернув, толкнуть его в песок, затем вскочить сверху на спину, выхватить кинжал. Котта красиво запрокидывает назад шею, обворожительно улыбается, кидая взгляды зрителям.
— Пощадить! Пощадить! — раздаются крики. Преимущественно женские — из первых рядов, с почетных мест, предназначенных для дожей — правителей города.