Передо мной стоит тот самый царикханец — с золотой серьгой в ухе, прямой, как копье. Он не говорит по‑эридански, но его жест предельно ясен: легкий поклон, рука прижата к груди, затем протянута ко мне. Приглашает на танец? Откуда дикарю знать наши придворные танцы?!
Отказать — значит оскорбить иностранного посла. Принять — значит бросить вызов всему залу, где дамы танцуют лишь с кавалерами в камзолах и мундирах. А как я … с этим… почти обнаженным…
Я медлю. Он ждет.
Затем, словно прочитав мои сомнения, он слегка наклоняет голову, и в его глазах — пронзительно-серых, как сама пустыня — мелькает что‑то... И я уже почти вижу его готовность отойти, оставить чванливую эриданскую недотрогу подпирать колонну и дальше.
Но я приседаю в легком реверансе, принятом для равного по положению. Распрямившись, смело кладу руку на его смуглое плечо. Его кожа теплая, почти горячая, а мышцы под ней, не особо заметные глазу — тверды, как камень.
Оркестр начинает первый тур вальса.
Он ведет уверенно, без колебаний, будто знает этот танец всю жизнь. Его движения одновременно сильные и плавные, словно он не шагает по мраморному полу, а скользит по пескам родной пустыни.
Зал замирает. Я чувствую на себе взгляды — изумленные, возмущенные, завистливые. Кто‑то ахает, кто‑то шепчет: «Какой скандал! Она танцует с дикарем!».
Но мне уже все равно.
В этом танце нет правил. Нет титулов. Нет прошлого. Только музыка, его рука на моей талии и вечный ритм «раз-два-три».
Он выдерживает приличное расстояние, но вальс… это всегда вальс. Я чувствую еле уловимый запах лимона и сандала, исходящий от его кожи. Периодически ощущаю тепло его обнаженного бедра даже сквозь все слои своих многочисленных шелковых юбок. Не сомневаюсь, что и остальные в этом зале это замечают.
Он не говорит, а что хотят сказать его серые глаза — не прочесть.
Когда музыка стихает, он отступает на шаг, снова кланяется, прижав руку к груди. Я едва успеваю присесть в ответном реверансе, прежде чем он разворачивается и уходит к своим.
Я остаюсь одна посреди зала, с пылающими щеками и странным ощущением, будто только что переступила через невидимую черту.
Изабелла и ее свита не упускают ни секунды. Стоит мне остаться одной, пытаясь унять дрожь в коленях и непривычное волнение, как их голоса налетают, как злобные зудящие осы.
— О, смотрите‑ка, наша скромница уже и с дикарем подружилась! — ухмыляется Катрина, жеманно прикрываясь веером. — Неужели эриданские кавалеры ей не по вкусу? Ах да, на тебя же никто из них и не взглянул.
— Нет, Кэти, просто Кору всегда тянуло к экзотике, — подхватывает Изабелла с притворным сочувствием, —Теперь вот переключилась на вонючего дикаря-людоеда.
Они говорят нарочито громко.
По залу прокатывается сдержанный смешок. Кто‑то поспешно отворачивается, кто‑то, напротив, смотрит на меня в упор с нескрываемым любопытством.
— Людоеды? — я повернулась к ним, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы, должно быть, путаете их с сарийцами, которые своих рабов и в самом деле могут хоть на стол подать. Царикханцы — народ гордый и воинственный.
— Гордый? Воинственный? — Изабелла шагнула ближе, ее глаза блестели, как льдинки. — Слышала, они в своих пустынях едят сердца врагов. И что женщины у них — лишь добыча. А если женщины нет под рукой — могут не побрезговать и овцой. И они не моются месяцами — ты ведь знаешь, в пустыне нет воды.
— У вас очень глубокие познания, Ваше Высочество, — отвечаю я спокойно, и демонстративно приседаю в реверансе. — Настолько глубокие, что я ни одном трактате таких не находила. Не хотите поделиться ими с профессором Вельтером, к примеру? Вдруг он за такие научные открытия вам еще выше балл поставит.
Спасает меня от них мой официальный сегодняшний кавалер, магистр Альфред, приглашая на танец. Я с благодарностью принимаю приглашение.
День после бала выдается хмурым. Туман с утра стелется по парковым аллеям, приглушая звуки, а в коридорах дворца царит непривычная тишина — гости отдыхают после вчерашнего торжества, а придворные еще не приступили к своей повседневной суете.
На королевскую охоту меня ожидаемо не позвали, да я и сама не хочу: не люблю бессмысленное убийство животных. Ладно бы, для пропитания, когда нет другого выбора, а так… Десятками егерей затравливать одного-единственного несчастного лиса, или оленя, или волка… Нет, это не по мне.
Однако же остальные гости потихоньку подползают из гостевых комнат к конюшням. Я прячусь неподалеку. Жан, конюх, замечает меня и привычно машет рукой. Паренек он сообразительный, может, догадается другим гостям сказать мою Молнию больной, или охромевшей? Тогда, как все уедут в лес, мы сможем с ней свободно поноситься по полям.