– Наверное, вы не поймете, – она пожала плечами, не отрывая взгляда от удаляющегося французского берега. – Да я и сама не до конца понимаю. Отныне я больше не буду жить в постоянном страхе за свою жизнь, честь и свободу, это сложно не оценить. Покидая Францию, я знаю лишь, что буду в безопасности, но больше я ничего не могу знать о своем будущем в чужой стране. Не скрою, неизвестность страшит меня.
– Что вы подразумеваете под неизвестностью? – Арман взглянул на Эмильенну с подозрением. – Разве мы не условились обвенчаться сразу по прибытии в Англию? Если вам угодно, я могу подождать до Лондона, хотя любая церковь в Дувре меня вполне устроит. После свадьбы я отвезу вас в свой дом в Саффолке, правда, я сам там еще ни разу не был. Так что никакой неизвестности – все предопределено.
– Все предопределено вами, а не мной, впрочем, мы об этом не раз уже говорили. Ни брак с вами, ни наличие у вас недвижимости в одном из графств не делает мое будущее менее туманным. Для вас эта свадьба является венцом желаний, а меня она пугает, и вы это знаете.
– Знаю, – кивнул молодой человек. – Но никак не могу понять почему. Вас бесит, что вы пойдете под венец не по своей воле. Но если отбросить сам факт принуждения, то что вас смущает?
– Я уже, кажется, не раз говорила, что хотела бы выйти замуж по любви, – напомнила Эмили.
– Неужели меня так сложно полюбить? – Арман взял девушку за подбородок и повернул ее лицо к себе, оторвав от созерцания водной глади. – Ну, будьте хоть раз откровенны! Я даже обещаю не злиться, что бы вы ни сказали.
– Ну, что ж, – медленно начала Эмильенна. – Я попробую объяснить, хоть и не ручаюсь, что вы поймете и, тем более, не разозлитесь.
Арман облокотился о перила и приготовился слушать с видом чрезвычайной заинтересованности.
– Признаюсь, вас сложно не полюбить, – видя торжествующее выражение, озарившее после этих слов лицо молодого человека, она чуть слышно вздохнула. – Вы умны, обаятельны, бесстрашны, хороши собой. Вы загадочны и не похожи на других, сами пороки ваши порой скорее завораживают, чем отталкивают…
– Неужели вы так думаете обо мне?! – Ламерти был ошеломлен характеристикой, которую девушка дала его персоне. – Тогда почему же вы в меня не влюблены, учитывая то, что я от вас без ума?
– Ваша любовь, точнее то, что вы почитаете любовью, бесспорно льстит мне, – Эмильенна опять отвернулась. Ей легче было говорить на столь смущающую тему, глядя вдаль, а не в лицо собеседнику. Не видя его, она словно размышляла вслух или беседовала сама с собой. – Позволь я себе быть хоть немного безрассуднее, мое сердце давно бы принадлежало вам…
– Так значит вы сами не позволяете себе полюбить меня! – вскричал Арман. – Но почему?!
– Потому, что, смею полагать, достаточно хорошо вас изучила. Все ваши достоинства не изменят вашей сути и того факта, что вы не способны на истинную любовь. Вы даже понятия не имеете, что это такое, – она слегка подняла руку, останавливая возражения, готовые сорваться у молодого человека. – Вы искренне полагаете, что любите меня, но в глубине души, вы знаете, что это лишь очередная попытка развеять скуку. И я это знаю. Вы даже не потрудились обмануть меня заверениями в вечной любви, за что я вам благодарна, ибо позволь я себе заблуждение на этот счет, плотина, возведенная разумом, чтобы сдерживать чувства, должно быть, рухнула бы.
– Я – дурак! – Ламерти сокрушенно покачал головой. – Ну что мне стоило соврать?!
– Спасибо, что не сделали этого, – девушка на миг повернула к нему голову и вновь обратила взор на море. Крепчающий ветер играл с волнами, которые становились все темнее и выше, швыряя молодым людям в лицо пригоршни соленых брызг. – Я не позволяю себе вас полюбить потому, что боюсь. Я боюсь того, что будет потом, когда вы разлюбите. А ведь это случится… рано или поздно. Вы тогда лишь вздохнете печально, придя к неутешительному выводу, что и любовь не способна стать лекарством от скуки. А я так не смогу! Если я полюблю, то навсегда, сколько бы вы не говорили, что мы не можем ручаться за длительность своих чувств. И что мне останется?
– Вы уверены, что я непременно разлюблю вас? – ветер трепал волосы молодого человека, то отбрасывая их с лица, то, напротив, закрывая его. – Если я отказался клясться в вечной любви, то лишь потому, что не уверен, что смогу сдержать обещание, а не потому, что уверен в обратном.
– Я ведь для вас – игрушка! – с горечью произнесла Эмильенна. – А игрушки, даже самые любимые, наигравшись, забывают и выбрасывают. Я не исключаю, что и разлюбив, вы будете по-прежнему добры ко мне, по меньшей мере, щедры и учтивы, но это не заменит любви. Я не смогу так жить!