Ее живой ум, удивительный образ мыслей, даже насмешки и дерзости, не говоря уже о красоте, стали ему просто необходимы. Без этой бунтарки жизнь его снова станет скучной и пресной, как трапеза бедняка. То, что она останется с ним, не вызывало у Ламерти ни малейшего сомнения. Но в каком качестве? Самым простым и логичным было бы поступить с ней так, как он изначально намеревался, и как она заслужила своим надменным поведением. Безусловно, этот путь сулит неземное блаженство, но… только на одну ночь. А что будет с ней потом? Воображение Армана услужливо нарисовало страшную картину – Эмильенна в разорванной одежде, поникшая, смертельно бледная, безжизненная, с остекленевшим взглядом, обращенным в одну точку, похожая на прекрасную, но сломанную куклу.
Арман покачал головой, отгоняя видение. Нет, такая она ему не нужна! Даже если она не умрет, то будет лишь жалкой тенью самой себя. Куда умнее поступить с ней иначе. Соблазнить вместо того, чтобы обесчестить. Девушка должна безраздельно принадлежать ему, но по доброй воле. В этом случае, она сможет сохранить лучшие свои качества, а он разовьет в ней новые, пока неведомые стороны. Эмильенна де Ноалье станет первой и единственной достойной его любовницей.
Приняв такое решение, Ламерти с одной стороны почувствовал облегчение, но с другой осознал, как непросто будет претворить свой план в жизнь. И дело не только в неприступности Эмильенны. Арман надеялся, что рано или поздно сломит ее, но в постоянном искушении, которому подвергается он сам. Как можно жить под одной крышей с девушкой, которая хороша, как языческая богиня, да к тому же постоянно провоцирует его гнев, и сдерживать себя, чтобы не сотворить с ней того, к чему взывают самые низменные инстинкты? Вот это по-настоящему трудно! Потом мысли Ламерти приняли иное направление, и он с удивлением осознал, что уже несколько раз щадил девушку, не только не имея намерения поступить таким образом, а напротив, имея намерения совершенно противоположного свойства. Он словно тянулся к предмету, который находится на виду и легко доступен, но натыкался на невидимую преграду, и, несмотря на все желание, не мог овладеть им. Похоже, что само Провидение хранит пленницу от его необузданности для осуществления более обдуманных и сулящих большее удовольствие планов.
Размышления Армана были прерваны появлением Люсьена.
– Вас желает видеть господин де Фабри. Говорит, что у него крайне срочное дело.
– Проводи его ко мне! – приказал хозяин дома.
Глава тринадцатая.
Через минуту Жерар де Фабри зашел в комнату. Вид у него был явно взволнованный.
– Жерар! Чем обязан? Пришли дослушать мою вчерашнюю речь, которую обстоятельства помешали мне закончить?
– Ох, Арман, поверьте, сейчас не до шуток! Лучше бы ваши обстоятельства не помешали вашей вчерашней речи.
– В чем дело, Жерар? – Ламерти проникся волнением гостя. – Что-то случилось?
– А вы не знаете?! – с горькой усмешкой в голосе воскликнул Фабри. – Разве вы вчера, неожиданно покинув зал, не пытались прикончить Парсена?
– Пытался? Ну, уж нет! Если бы я попытался, то непременно прикончил бы.
– Право, так было бы лучше! А теперь Парсен сделает все, что в его силах, чтобы прикончить вас. Он уже подал петицию о возбуждении преследования против вас за укрывательство врагов революции.
– Врагов революции?! Догадываюсь, что речь идет…
– Да, именно о ней! Эмильенна де Ноалье признана врагом революции, государственной преступницей и чуть ли не главной опасностью для молодой республики. Парсен добрался со своим прошением до самого Сен-Жюста. А вы знаете, как тот относится к подобным вещам, – неподдельная тревога в голосе Фабри носила при этом оттенок упрека, словно намекая на неблагоразумие приятеля .
– Да уж! Парсен знал к кому обратиться. И что теперь? – Арман нервно мерил комнату шагами.
– Теперь сформирована комиссия для разбирательства этого вопиющего нарушения. Думаю, вам не составит особого труда догадаться, кто ее возглавляет. Через час, максимум два, они будут у вас. Девушку арестуют, ну а вам придется отвечать за пособничество и укрывательство врагов революции.
– Жерар, почему вы пришли ко мне предупредить? Почему вы со мной, а не с ними? – в голосе Ламерти слышался намек на волнение, что с ним случалось не часто.