Однако подобный поворот дела был бы крайне неприятен. Ламерти готов был впутываться в самые безумные авантюры, но любовь была не из их числа. Впрочем, специально остерегаться коварного чувства этому человеку, живущему холодным рассудком, не приходилось. Напротив, даже пожелай он полюбить, ничего бы не вышло, просто потому, что, как проницательно заметила Эмильенна на крыше собора, он не способен любить, кого бы то ни было, кроме самого себя. Или все-таки она ошиблась? Или он сам не подозревал, на что способен?
Этого только не хватало! Любовь – это даже не безумие, это глупость! Пошлейшая глупость, за которой люди вечно прячутся от самих себя. Попытка сбежать от бессмысленности жизни, от одиночества и непонимания. Попытка, которая всегда заканчивается тем, что ты попадаешь в рабство к своему избраннику, лишаешься самого себя. И рабство это оканчивается лишь тогда, когда все наскучит, и придет понимание, что ты, как и прежде, одинок и непонят, что все это пустое.
Арман гордился тем, что изначально понимает всю тщетность и бессмысленность глупых игр, почитаемых человечеством чуть ли не смыслом существования. Он словно осознавал себя причастным к некоему тайному знанию, недоступному большинству смертных, и вот на тебе! Влюбился. Попал в тот же капкан. Более того, в капкан, который сам расставлял с таким тщанием и хитростью. Это она – Эмильенна, должна была полюбить его без памяти, а не он ее. Он не желает этой зависимости, он хочет быть господином, а не рабом.
– Думаешь, ты победила, да? – со злостью в голосе обратился Арман к бесчувственному предмету своих размышлений.
– Не торжествуй, моя милая. Если меня и угораздило попасться в собственные сети, это не означает, что мне не выбраться, – отбросив книгу, он порывисто встал и начал ходить от стены к стене, бросая холодные злые взгляды на ту, к кому обращался.
– Даже славно, что я дал себе труд разобраться в путанице чувств и мыслей, которые вы, мадемуазель де Ноалье, вызываете в моей душе. Впрочем, это вздор! Никакой души у меня нет! Достаточно разглядеть у себя симптомы болезни, чтобы излечиться. И я излечусь, будь уверена. Пусть ты и самая восхитительная из всех дочерей Евы, но даже тебе не пленить меня!
В запале Ламерти не сразу подумал о том, что больная может находиться и в сознании, а слышать обращенные к ней страстные речи, девушке вовсе не обязательно. Резко осекшись, он стал всматриваться в восковое девичье личико. То ли бледность, то ли слабый свет канделябров, не способных разогнать темноту августовской ночи, придавали внешности Эмильенны какой-то нездешний оттенок. Она казалась не мертвой, но словно каким-то неземным существом – феей или эльфом из глупых сказок не менее глупой няньки. А еще эти подвижные тени, что живой паутиной окутывали хрупкую призрачную фигурку, они постоянно перемещались по лицу, рукам, волосам, меняя ее облик каждую секунду. Это было завораживающе и как-то… жутковато.
Арман выругался, нервными движениями вставил в канделябры и зажег новые свечи, взамен догоревших. Затем порывисто задернул шторы, оставив тени деревьев старого парка плясать на улице и внешних стенах замка. После этого он взглянул на лежащую девушку. В мягком золотистом свете свечей она вновь напоминала ангела или Мадонну, какой ее писали итальянские мастера позднего средневековья на фресках соборов.
Молодой человек снова опустился в кресло, взял в свои руки узкую, почти детскую, горячую ладонь Эмильенны и держал ее, не выпуская, до самого рассвета. Не выпустил он ее руки и тогда, когда сам забылся неспокойным, тяжелым сном.
Глава двадцатая.
Последующую пару дней девушка провела в жару и бреду. Арман днем спал или занимался различными делами, которые помогали ему развлечься и занять время, зато ночами он неизменно сменял хлопотавшую возле больной Жюстину, и просиживал у постели до раннего утра. Как ни старался Ламерти выставить эти ночные бдения своей прихотью или причудой, но старую служанку было не обмануть. Впрочем, почти любая женщина углядит намек на романтические чувства даже там, где их нет и в помине. Ну, а если уж, и вправду, что-то есть между молодыми людьми, или со стороны хоть одного из них, то зоркий женский глаз этого никогда не оставит без внимания. Итак, где-то ближе полуночи прозорливая Жюстина передавала свой пост господину, а часам к шести утра приходила его сменить.