Утром третьего дня Эмильенна очнулась. Девушка открыла глаза. Ей бы следовало попытаться понять, где она, а также вспомнить, что с ней произошло до этого. Но вместо этого она просто смотрела вокруг, словно после трехдневного пребывания во тьме, пыталась насытить свои глаза красками окружающего мира. В комнате царил полумрак. Но золотистый свет рассвета нахальными ручейками пробивался сквозь щели задернутых штор, прочерчивая солнечные дорожки на полу и стенах. За окном слышался радостный и разноголосый птичий гомон. Эмильенна подняла глаза и долго сосредоточенно наблюдала за тем, как солнечный зайчик, облюбовавший одну из подвесок люстры, заставил хрусталь заиграть всеми оттенками радуги, не хуже бриллианта.
Дав себе таким образом передышку, девушка все же решила, что пора возвращаться в реальный мир, а следовательно напрягать разум и память. Заниматься этим не хотелось до ужаса, поскольку голова была тяжелой и опустошенной. И все-таки она вспомнила все, вспомнила так, словно несколько секунд были вечностью. Гнев Армана, ужас, охвативший ее при падении, тупую боль сердца, подступившего к горлу, остановившееся дыхание, мелькнувший серо-зеленым призраком пейзаж. А затем боль, заглушить которую мог только пронизывающий холод поглотившей ее воды, оказавшейся почему-то не синей или серой, как ей виделось сверху, а беспросветно зеленой.
Дальше воспоминаний не было, что не удивительно. Логичным также показалось Эмильенне то, что она лежит в постели. Значит, ее спасли, а затем лечили. Интересно, как долго она здесь? Ответ на этот вопрос она решила узнать у старинных настенных часов, хотя те могли сказать лишь который нынче час, а вовсе не то, сколько времени девушка провела на одре болезни. С трудом оторвав голову от подушки и повернувшись к противоположной от окна стене, Эмильенна наткнулась взглядом на дремавшего в кресле хозяина замка, которого до этого момента не замечала, совершенно не чувствуя постороннего присутствия. Однако он был тут. С вытянутыми, скрещенными ногами, книгой на коленях, опущенной головой и лицом, скрытым за прядями упавших волос.
Бедняжка решительно не знала, что об этом думать. Очевидно, что он провел ночь в ее комнате, что противоречит всем правилам приличия, которые впрочем, и до того, нарушались одно за другим. В то же время логично было предположить, что никаких дурных намерений у молодого человека не было, иначе вряд ли он являл бы собой столь мирное зрелище.
– Арман, – позвала девушка, подивившись мимоходом тому, как слабо и тихо звучит его голос.
Однако Ламерти услышал ее и открыл глаза.
– Очнулись наконец-то – в словах Ламерти слышалось облегчение и еще что-то трудноуловимое. – Как вы себя чувствуете?
– Живой, – ответила Эмильенна. – Вы не расскажете, что со мной было и что вы здесь делаете?
– Оригинальный вопрос! – молодой человек насмешливо изогнул бровь. – Вообще-то это мой дом. Впервые в жизни мне приходится отчитываться о причинах моего присутствия здесь.
– Я не это имела в виду, – девушка была слишком слаба, чтоб обращать внимание на мелкое ехидство. – И вы отлично поняли суть моего вопроса. Впрочем, оставим это. Расскажите, что случилось со мной. Я помню, что упала. А дальше? – она попыталась приподняться на локте, всматриваясь в лицо собеседника, но тут же рухнула обратно на подушки.
– Не стоит переоценивать свои силы, лучше лежите. Хотите пить?
– Хочу, – не стала спорить Эмили. – А еще хочу знать, как вместо озера оказалась в этой комнате.
– Должно быть, вас перенесли на руках (или как там у них положено) те самые сонмы ангелов, на которых вы так рассчитывали, – Арман ухмыльнулся и пожал плечами. Затем он поднялся с кресла, подошел к столику, где стоял хрустальный графин, вода в котором казалась пронизанной солнечными лучами, выбивавшимися из-за штор. Ламерти наполнил стакан и протянул его Эмильенне. При этом одной рукой он поддерживал подушки, чтобы ей было удобнее, а другую сомкнул вокруг девичьих пальчиков, в которые вложил стакан. Этот жест можно было истолковать как проявление заботы о том, чтоб ослабевшая девушка не выронила воду, а можно было понять и как-нибудь иначе… впрочем, больная предпочла первое объяснение. При таком раскладе вольность Армана выглядела даже трогательно, а гордость и скромность не требовали немедленно выдернуть руку. Тем более, без его помощи она, и впрямь, не удержала бы не то что полный стакан, но даже сухой цветок. И все равно Эмильенна чувствовала себя неловко, а потому поспешила вернуться к разговору.