– Кто это к нам спешит, господин? Сдается мне, вы им не рады, – женщина деловито встала рядом с хозяином, опершись грузным телом на балюстраду, и издалека буравила нежданных визитеров гневным взглядом, будто вознамерившись прожечь на них дыры или хотя бы обратить в бегство.
– Вот что, Жюстина, – Ламерти мгновенно принял решение. – Нас здесь не было и нет! Ни меня, ни тем более, ее, – он резко кивнул в сторону девушки, нервно комкавшей тонкими белыми пальцами бахрому шали. Затем, вновь обернувшись к служанке, продолжал. – Они, конечно, разузнают все в деревне, но для этого понадобиться, как минимум, несколько часов. Нам хватит…должно хватить!
Закончив свою весьма лаконичную речь, Арман склонился над креслом и, подхватив, Эмильенну, быстрым шагом покинул террасу.
– Я уж ваше добро как следует схороню от этих аспидов, можете быть уверены! – крикнула Жюстина вслед своему господину. И поскольку слова у этой решительной женщины редко расходились с делом, она, не теряя ни минуты, направилась в сторону главных комнат, дабы успеть попрятать все – от старинных фламандских гобеленов, до последней серебряной чайной ложки.
Тем временем ленивое закатное солнце продолжало спокойно заливать мир золотисто-розовым светом.
Глава двадцать третья.
Арман столь стремительно пересекал галереи и анфилады комнат, что, казалась, вовсе не ощущал веса своей ноши. Через несколько минут он оказался в кабинете. Опустив девушку на диван, Ламерти принялся лихорадочно рыться в ящиках письменного стола и секретера. Надо сказать, что торопливость его действий удивительным образом сочеталась с обстоятельностью и сосредоточенностью. Собрав деньги и все имеющие значение бумаги, Арман отправился из кабинета в спальню своей покойной матери. Там он довольно бесцеремонно принялся рыться в шкатулках, сундучках и ящиках старинного трюмо. Мадам де Ламерти, графиня де Монси весьма неодобрительно взирала с портрета на сына, в спешке швыряющего в сумку драгоценности, принадлежавшие не только ей, но и прежним поколениям женщин из ее семьи и семьи ее мужа. Рубины и бриллианты, изумруды и жемчуг, сапфиры и аметисты, все эти сокровища без разбора и малейшей почтительности сваливались в бесформенную груду, через некоторое время приобретшую довольно внушительные размеры. Не прошло и десяти минут, как в матушкином будуаре не осталось даже самой завалящей безделушки из драгоценных камней и металлов.
Все это время Эмильенна сидела одна в кабинете, отданная на растерзание тревожным мыслям и дурным предчувствиям. Арман не соизволил ей ничего объяснить, он вообще не сказал ни слова после того, как отдал распоряжения Жюстине. Эмили не винила его, понимая, что сейчас не до разговоров. Девушка догадалась, что те всадники были из Парижа, бывшие друзья Ламерти, ставшие врагами.
Что ж, после Революции такое положение вещей стало вполне привычным и никого не могло удивить. Убежденные единомышленники и закадычные друзья вчера, сегодня отдавали друг друга трибуналам и посылали на плаху. Для Эмильенны де Ноалье все они были подобны стае бешеных псов, которые вместе совершают набеги, терзают жертвы, а затем яростно дерутся за добычу. Если смотреть правде в глаза, то Ламерти ничуть не лучше других, а то и хуже многих, но сейчас от него зависела ее судьба. Если среди тех, кто меньше чем через час будет в замке, есть Парсен, то она погибла. Но даже если его нет, все равно, надеяться ей не на что, и не на кого, кроме Армана. Она может сколько угодно бояться его и ненавидеть, но освободиться из-под его власти и стать жертвой его врагов… Нет, такую цену за свободу Эмильенна платить не желала.
Ламерти вернулся в кабинет. По-прежнему не говоря ни слова, он наклонился к девушке и вскинул ее на плечо. Затем распахнул ногой дверь и почти бегом стал спускаться по лестнице. Эмильенна прямо задохнулась от возмущения, потрясенная подобной бесцеремонностью. Когда Арман бережно нес ее на руках, она была смущена, но не возражала, оправдывая смирение полной беспомощностью, но позволить тащить себя на плече словно мешок с мукой – это уж слишком!
– Оставьте меня, я пойду сама, – потребовала она.
– О да, – злобно прошипел в ответ Арман, не замедляя шага. – Нисколько не сомневаюсь, что ты полна решимости это сделать. Ты же такая гордая! – лица Ламерти девушка в силу своего положения видеть не могла, но была уверена, что на нем сейчас язвительно-злобное выражение, так часто предшествующее его приступам ярости.
– Знаешь что? Я могу поставить тебя на пол и позволить тебе идти самой. Только не рассчитывай на то, что я буду по полчаса ждать пока ты будешь пересекать каждую комнату, шатаясь и цепляясь за стены, или заботливо поддерживать тебя под руку. Как бы не так! Или я тащу тебя таким вот непочтительным образом, унижая твое достоинство и уязвляя гордость или, запечатлев на твоих губах страстный прощальный поцелуй, оставляю ожидать встречи с Парсеном и теми, кого он соизволил зазвать ко мне в гости. Выбор за тобой! – во время этой тирады, несмотря на яд, которым сочились его слова, Арман ни на секунду не замедлил темпа ходьбы.