Глава двадцать девятая.
Остаток вечера и всю ночь Арман так и просидел на подоконнике, там же он встретил наступление нового дня. О сне не могло быть и речи, и не потому что он выспался накануне, а потому, что мало кто способен спокойно спать ночью, если на рассвете его ждет собственная казнь.
Все это время Ламерти бродил по дорогам собственных мыслей, пытаясь под конец разобраться в самом себе и понять, правильно ли он поступает. Нет, с точки зрения веками формировавшихся моральных догм, он был абсолютно прав – пожертвовать собой ради другого, особенно ради женщины, было более чем достойно, и даже сулило возможность загладить часть своих многочисленных грехов. Однако христианская мораль волновала приговоренного в последнюю очередь. Куда важнее было понять правильно ли он поступает согласно негласному кодексу Армана де Ламерти, основной постулат которого гласил – думай только о себе!
Своим решением не выдавать Эмильенну Арман нарушил это главное правило и теперь пытался понять, почему он так поступил и стоило ли оно того. Чтобы сей благородный поступок не казался совсем уж идиотским, Ламерти уверил себя, что даже отдай он девушку на растерзание столичному трибуналу, его собственную участь это бы никак не изменило. Разве можно было сомневаться в том, что Парсен (а то, что данный трибунал возглавляет именно он было ясно как день) не даст ему уйти живым и так или иначе добьется смертельного приговора для своего злейшего врага. Так зачем тянуть за собой еще и девчонку? Она молода, добродетельна и заслужила право жить. Раз уж ее возлюбленный Господь не послал на защиту своей верной почитательницы ангелов, придется взять на себя эту миссию законченному грешнику и мерзавцу. Дракон спасает жертвенную девицу – надо же, какая ирония! Если у Бога есть чувство юмора, он должен оценить.
Однако, кроме осознания бесполезности подлости, на которую его толкал Лаваль, у Армана были и другие резоны. Во-первых, всю жизнь он терпеть не мог делать то, чего от него ждали и, тем более, требовали. Сделать все наперекор было неотъемлемой частью его бунтарской натуры. Какое удовольствие – видеть разочарование, написанное на лице коменданта, уверенного, что запугивание смертной казнью тут же сделает из арестанта испуганного и послушного ягненка. Как бы не так!
А кроме всего прочего, Арман де Ламерти не боялся смерти и не раз бросал ей вызов. Ухмыляться смерти в лицо доставляло ему особое удовольствие, поскольку вносило хоть какую-то живость и разнообразие в существование, которое, по большей части, он почитал беспросветно скучным. Это вовсе не значило, что он жаждал умереть, просто ему было интересно играть в кости с судьбой. А еще ему было все равно. Арман не боялся смерти, потому что не любил жизнь. Его жизнь, хоть и была наполнена роскошью и всевозможными удовольствиями, давно уже не приносила радости, а потому не стоила того, чтобы ради ее сохранения предаваться страху или идти на унижение. Пока он жив, он возьмет от жизни все, когда же придет время расстаться с нею, сделает это легко и без сожалений. Умереть в своей постели, дожив до почтенной старости никогда не было пределом мечтаний Армана де Ламерти.
Однако именно теперь, впервые за долгие годы, он почувствовал вкус жизни. Привыкший ничего от себя не скрывать, молодой человек понимал, чему и кому он этим обязан. Его страсть к Эмильенне придала жизни если не смысл, то, по крайней мере, сделала ее интереснее. Поэтому именно сейчас умирать было совсем некстати. Парадокс ситуации заключался в том, что для того чтобы Арман остался жить, Эмильенна должна была умереть. Правда, обратный поворот также не устраивал Ламерти – если он умрет, то какой смысл в жизни мадемуазель де Ноалье? Смысл ее жизни Арман, естественно, рассматривал не как абстрактную ценность, а применительно к себе. Она должна жить для него, чтобы будоражить его чувства и развлекать разум. Так может пойти и рассказать Лавалю где искать девушку? То-то он обрадуется. И тогда можно будет погибнуть вместе на рассвете, взявшись за руки. Это не только романтично, но и логично – нет Эмили, нет жизни, нет смысла.
Даже прокручивая в голове подобные мысли, Ламерти серьезно не допускал возможности изменить свое решение и погубить Эмильенну. Нет, девочка должна жить. Если уж мир должен существовать дальше без одного из них двоих, то лучше без него, чем без нее. Если бы кто-то сказал ему месяц назад, что он будет рассуждать подобным образом, Ламерти счел бы это бредом безумца.