– То есть за нами больше не будут охоться? – искренне удивилась Эмильенна.
– Специально, скорее всего, не будут, – подтвердил Ламерти. – Но это не значит, что можно перестать скрываться. Если мы будем иметь глупость попасться на глаза, кому не надо, нас поймают. Но в Кале, поверьте, ждут не нас.
– Что ж, вы меня убедили, – серьезно кивнула девушка. – И огорчили…
– Чем же? – удивился Арман. – Тем, что вы не столь значимая персона для якобинцев?
– Вовсе нет, – отмахнулась Эмили. – Меня расстроило то, что вы лишитесь, если уже не лишились, всех своих владений.
– Вы удивляете меня все больше и больше, моя дорогая, – Ламерти посмотрел на девушку так, словно она нездорова. – С каких это пор вам небезразличны размеры моего состояния, частично нажитого преступным с вашей точки зрения путем? Мне казалось, что вы выше всех этих низменных меркантильных интересов. Не могу поверить, что вас огорчит потеря моей собственности во Франции.
– Не всей собственности, – уточнила Эмильенна. – А одного-единственного особняка в Париже.
– Вам так дорог мой парижский дом, где мы впервые встретились? – Арман с интересом подался вперед.
– Во-первых, мы впервые встретились в тюрьме, – безжалостно уточнила девушка. – А во-вторых, я имела в виду вовсе не ваш дом… точнее ваш, но… – Эмили запуталась, пытаясь найти правильную формулировку. – Короче, я имею в виду особняк Лонтиньяков в квартале Марэ. Помнится, вы говорили, что теперь этот дом принадлежит вам, а дядю Этьена вы сделали управляющим в его собственном доме. Теперь, получается, особняк снова конфискуют, а дядюшка может вновь оказаться в тюрьме?
– Это маловероятно, – Ламерти поспешил успокоить собеседницу. – Мало кому известно, что вашего дядю освободили по моему ходатайству. В тот момент Парсен еще не следил за каждым моим шагом. Про особняк тоже вряд ли вспомнят. Тем более, что документы составлены так, что лишь отъявленный крючкотвор сможет разобраться и понять, кто на самом деле является собственником. Формально, всюду в бумагах, владельцем особняка провозглашается ваш почтенный родственник. Моя фамилия фигурирует лишь в паре предложений, но именно в них скрыта суть. Короче, юридически особняк принадлежит Этьену де Лонтиньяку, фактически – мне.
– Это очень благородно с вашей стороны! – прочувствованно произнесла Эмильенна.
– Бросьте! Благородства в этом нет ни на грош. Я даже не стану врать, что делал это ради вас, хотя сейчас такая ложь могла бы пойти мне на пользу. Подобные махинации с недвижимостью я проворачивал с одной лишь целью – иметь собственность, до которой мои недоброжелатели не доберутся в обстоятельствах, подобных нынешним.
– И все равно я вам очень благодарна! – Эмильенна даже встала с кровати, но теперь она смотрелась довольно неуместно, возвышаясь над молодым человеком, сидящим на полу.
– Я так часто слышу от вас слова благодарности, – Арман тоже поднялся и подошел к девушке. – Но это не более, чем слова. Вы постоянно мне за что-то благодарны, но при этом неизменно холодны со мной, и либо осыпаете упреками, либо мучаете презрительным молчанием. Странный, право, способ выражать признательность.
– Вы несправедливы ко мне! – вскинулась Эмили. – Я искренне признательна вам за все доброе, что вы сделали для меня или тех, кто мне дорог. Но неужели я должна вас благодарить за то, что вы, игнорируя мое мнение, распоряжаетесь моей жизнью? За то, что я второй месяц живу в вашей власти, за то, что моя репутация безнадежно загублена?
– Вы переживаете о своей репутации? – Арман как-то странно посмотрел на нее. – Меня она тоже беспокоит в последнее время. Вы одна, путешествуете в обществе мужчины, который не является вашим мужем или родственником, проводите с ним ночи наедине…
– Ну, хватит уже! – вспылила девушка.
– Думаю, пора положить конец этому двусмысленному положению, – продолжал Ламерти, не обращая внимания на досаду Эмили.
– И как же вы собираетесь это сделать? – голос девушки так и сочился злым ехидством. – Женитесь на мне?
– Именно так я и намерен поступить, – Арман неожиданно пал на одно колено, завладел руками Эмили, и исполненным преувеличенного пафоса голосом произнес. – Эмильенна де Ноалье, я молю вас оказать мне величайшую честь и составить счастье всей моей жизни. Будьте моей женой!
Глава тридцать восьмая.
Эмили стояла, опешив, не с силах вымолвить ни слова. Конечно, после того, как Ламерти признался ей в любви, девушку трудно было удивить, однако предложение руки и сердца привело ее в совершенное замешательство.