— Да, папаша, — сказал уже третий голос. — Только вы помогите мне взвалить его на спину. Ужасно тяжёлый.
— Да уж, не торба, набитая дымом. Да только и ты, Хельфер, крепок, что гора.
— Так-то оно так, папаша. Я и сам знаю, что на многое гожусь. Но я не могу нести такую тяжесть, если ноги мои не согласны.
— Это твоё слабое место, не правда ли, сынок?
— Не твоё ли тоже, папаша?
— Что ж, честно признать, это слабое место всех гоблинов. Почему наши ноги так размягчились, я, доложу вам, не имею ни малейшего представления.
— Особенно принимая во внимание, что голова у тебя такая крепкая, отец.
— Да уж, сынок. Гордость гоблина — это его голова. Только подумайте — эти ребята с поверхности вынуждены надевать шлем и прочие побрякушки всякий раз, как идут сражаться. Ха-ха!
— Но вот почему мы не носим обуви как они, а, отец? Я бы не прочь обуться — особенно когда на шее у меня такой тяжеленный сундук.
— Понимаешь, мода у нас не та. Король же не носит обуви.
— Так королева носит.
— Носит, но только как знак отличия. Видишь ли, первая королева — я хотел сказать, первая жена короля, — вообще-то носила обувь, но это оттого, что она была из верхних; поэтому, когда она умерла, следующая королева решила: «А чем я хуже?» — и тоже стала носить обувь. Это всё от гордости. Остальным-то женщинам она ни за что не позволит обуться.
— Я бы и так не обулась, нет, ни за что! — произнёс самый первый голос, который, по всей вероятности, принадлежал матери семейства. — Удивляюсь, почему ни первая королева жить не могла без обуви, ни вторая?
— Говорят тебе, что первая королева была из верхних, — прозвучал ответ. — Насколько я знаю, это единственная глупость, в которой повинен его величество. Ну, стоило ли ему жениться на этой чужестранке — ведь её сородичи наши исконные враги.
— Он, я думаю, влюбился в неё.
— Фуй-фуй! Он совершенно счастлив нынче с женщиной из своего собственного народа.
— Она ведь очень быстро умерла? Может, они её задразнили до смерти?
— Как бы не так! Король боготворил следы её ног.
— Тогда отчего же она умерла? Воздух наш был не по ней?
— Она умерла после рождения молодого принца.
— Ну и глупо поступила! Мы так никогда не делаем! Это, наверно, оттого, что обувалась.
— Чего не знаю, того не знаю.
— А почему они там наверху всегда обуваются?
— А, вот это разумный вопрос, и я на него отвечу. Но чтобы ты поняла, я должен раскрыть один секрет. Я как-то подсмотрел, как выглядят ноги королевы.
— Босые?
— Да, босые.
— Ух, ты! Неужто? И как это случилось?
— Неважно, как случилось. Она-то не знала, что я видел её ноги. И что ты думаешь? На них были цыпочки!
— Цыпочки! А что это?
— Хороший вопрос! Я бы и сам не знал, если бы не увидел королевиных ног. Только представьте себе! Самые кончики её ступней были расщеплены на пять или шесть тонких отростков!
— Какой ужас! И как только король мог полюбить такую!
— Ты забываешь, что она носила обувь. Потому-то и обувалась. Из-за этого все мужчины и женщины там наверху тоже обуваются. Они не выносят вида своих голых ног.
— Ага, теперь понятно. И если тебе, Хельфер, снова захочется обуться, я тебе по ногам так и врежу — будь уверен.
— Ой, нет, не надо, мамочка!
— Ну, так забудь про обувь.
— Но с таким большущим ящиком на шее...
Последовал дикий крик, который, как догадался Керди, был ответом старшего сыночка на удар мамаши по его ногам.
— Ну и ну, я никогда ещё не узнавал так много зараз, — послышался четвёртый голос.
— Да уж, твои познания далеки от вселенских размеров, — ответил отец. — Тебе исполнилось лишь пятьдесят в прошлом месяце. Ты, значит, возьмёшь на себя кровать с матрацем. Вот закончим наш ужин, и сразу же снимемся с места. Ха-ха-ха!
— Чего это ты смеёшься, муженёк?
— Смеюсь, как подумаю, какая неприятность ожидает рудокопов в не столь отдалённом будущем.
— Не хочешь ли и нам рассказать?
— Так, ничего особенного.
— Да говори уж. Вечно у тебя что-то на уме.
— Да уж побольше, чем у тебя, жена.
— Может и так, но не больше того, что и я сама могла бы разузнать, вот что.
— Ха-ха! Умеешь отбрить, ничего не скажешь. Ну и мамаша у тебя, Хельфер!
— Да, папаша.