— Ты что же, намекаешь, будто у меня цыпочки, скверна ты противоприродная? — закричала королева и с яростью бросилась на Заячью Губу. Но канцлер, сидевший между ними, тотчас подался вперёд, словно желая что-то сказать принцу, а на самом деле — чтобы помешать королеве вцепиться в пасынка.
— Ваше королевское высочество, возможно, помнит, — сказал он, — что у вас у самих есть три цыпочки: одна на одной ноге и две на другой.
— Ха-ха-ха! — победно возгласила королева.
Канцлер продолжал, ободрённый этим знаком монаршей благосклонности.
— Мне кажется, что вам, ваше королевское высочество, легче бы удалось расположить к себе ваших будущих подданных, если бы они увидели, что вы не перестали быть одним из них от того, что имели несчастье родиться от подсолнечной матери, для чего и вам стоило бы подвергнуть себя самого той сравнительно лёгкой операции, которую, только в гораздо более серьёзной форме, вы так мудро намереваетесь проделать со своей будущей принцессой.
— Ха-ха-ха! — вновь возгласила королева, и даже громче прежнего. Король с канцлером — и те развеселились. Заячья Губа что-то заворчал, и в последующие несколько минут остальные продолжали над ним потешаться.
Королева была единственной, кого Керди видел совершенно отчётливо. Она сидела к нему ближе всех, и свет костра ярко освещал её лицо. Керди не сказал бы, что она привлекательна. Нос её расширялся на конце, глаза были прорезаны не горизонтально, а казались двумя перпендикулярно поставленными яйцами, одно на острый, а другое на тупой конец. Рот её не превосходил петлицу для пуговицы — но стоило ей рассмеяться, как он разевался от уха до уха; правда, сами уши сидели чуть ли не посреди щёк.
Страстно желая слышать всё, о чём они ещё будут говорить, Керди отважился сползти ещё ниже по гладкой наклонной поверхности и оказался на приподнятом над полом выступе, где и решил спокойно отсидеться. Но то ли он не был достаточно осторожен, то ли выступ оказался скользким, а только Керди стремительно покатился на самое дно пещеры, увлекая за собой целый ливень грохочущих камней.
Гоблины повскакивали с мест — больше от ярости, чем от испуга, ибо нисколько не сомневались, что в своём собственном дворце им бояться некого. Но стоило им увидеть Керди с киркой в руке, и к их бешенству примешался страх, потому что они решили, что началось вторжение рудокопов. Король, тем не менее, встал в полный рост своих четырёх футов, раздулся на полную ширь трёх футов с половиной, ведь он был прекраснейшим и квадратнейшим из гоблинов, важно выступил вперёд и, выставив перед собой ногу, с достоинством произнёс:
— По какому праву ты врываешься в наш дворец?
— По праву необходимости, ваше величество, — ответил Керди. — Я заблудился и сам не знал, что я во дворце.
— А как ты вообще проник в эти места?
— Через проход в горе.
— Ага-а, ты рудокоп! Вот, и кирка с собой!
Керди взглянул на свою кирку и ответил:
— Я нашёл её, она лежала на земле недалеко отсюда. Я налетел на каких-то диких зверей, они с нею забавлялись. Взгляните сами, ваше величество. — И он показал свои царапины и укусы.
Король был доволен, что пришелец оказался вежливее, чем можно было подумать, судя по рассказам его подданных о рудокопах, потому что отнёс эту вежливость на счёт производимого им самим впечатления. Но более приветливым он от этого не стал.
— Вы сделаете мне одолжение, если немедленно удалитесь из моих владений, — сказал он, стараясь вложить в свои слова побольше сарказма.
— С удовольствием, если ваше величество даст мне проводника, — ответил Керди.
— Я дам вам тысячу проводников, — насмешливым тоном сказал король, словно решил проявить исключительное великодушие.
— И одного вполне достаточно, — ответил Керди. Но король дико взревел, и пещера моментально оказалась битком набита гоблинами. Король приказал что-то одному из них (Керди не расслышал, что именно), и этот приказ стал переходить из уст в уста, пока, наконец, даже самый дальний из гоблинов не оказался оповещён. Тогда гоблины стали наступать на мальчика. Керди почувствовал угрозу и отодвинулся к стене. Гоблины всё приближались.
— Эй вы, держитесь от меня подальше, — заявил им Керди, сжимая свою кирку.
Но они только усмехнулись. Тогда Керди не мешкая приступил к сочинению песенки: