— Вот и ошибаешься. Теперь можешь оставаться. Потому что я считаю, что именно теперь ты начал кое-что понимать — кое-что важное… Возможно, как раз то, что важнее всего, ведь так? Ты увидел себя со стороны, Яцек, и только благодаря этому получил шанс.
Так-то вот, печки-лавочки… Так все это произошло, ребята, так было на самом деле, и так обстоят дела. Я вроде бы и понимаю, что о подобных вещах не принято говорить у костра. У харцерских костров обычно говорят о вещах достойных, хороших. О тушении пожаров, о боевых эпизодах или, например, о ком-то, кто пошел за доктором, пошел и не дошел… или, наоборот, дошел — я уж и сам запутался…
Я тоже собирался рассказать о чем-нибудь героическом, но не получилось. Мне хотелось рассказать о лучшем из всех, каких я только знал, харцерах, о Мареке Ковальском. Но сейчас я понимаю, что говорил совсем не о нем. Жаль, потому что помню я его так, будто он стоит у меня перед глазами, и потому что только теперь я понимаю, что лучшего друга, чем Марек, у меня никогда не было.
Костер погасает… Подбросьте-ка, кто-нибудь, свежую ветку, пусть даст побольше дыма, потому что комары в этой околице здоровые, как собаки, — до кости прокусывают, хотя и не лают. В конце концов, не я выбирал это место под лагерь, а районное начальство. Так ведь?
Да, не очень-то ладно получилось у меня с этой сегодняшней беседой у костра. Да и вам она наверняка не понравилась. Но что поделаешь? Не очень легко говорить о себе. Такие вот печки-лавочки… Ну, на сегодня, по-видимому, все…
ГИТАРА
Перевод С. Тонконоговой
Было около четырех пополудни, и Котлярек решил, что уже достаточно стемнело.
— Начинаем! — крикнул он. — Репетируем свет! Осветители, к прожекторам!
— Ишь раскомандовался, — недовольно буркнул Витек Окуньский Росяку, но сам послушно встал со стула. — «Осветители»… И где он слов таких набрался?
Росяк скривился, но тоже встал. А Сосновская сказала:
— Счастье, что это последняя репетиция. Еще одна такая неделя, и, видит бог, Котлярек возомнил бы себя великим режиссером.
— Что вы к нему прицепились! — встал на защиту Котлярека Доманский. — У него хорошо получается, парень увлекся. Да и тетка у него на телевидении, может, он у нее и выучился.
— Тетка? — удивилась Сосновская. — Впервые слышу! А кем она там?
— Небось в буфете работает, — сказал Павула, и все засмеялись.
— Что там у вас? Чего гогочете? — спросил с середины зала Котлярек.
— Жизнь веселая, вот и смешно! А тебе разве нет? — крикнул кто-то.
— Весело ему! Посмотрим, как будешь смеяться, если представление провалится… Что там с этими прожекторами? Окуньский, погаси верхний свет! Росяк, ты уже на балконе? Включи прожектор.
В мгновение ока гимнастический зал преобразился. Словно растворились в темноте шведские стенки, исчезли грязные от ударов мячом пятна на стенах, уродливые сетки на окнах. Большой зал сжался внезапно до размеров маленького светлого круга на полу между сценой и первыми рядами. Росяк выждал минуту и перевел прожектор. Круг света медленно вполз на занавес.
— Галина! Никуда не годится! Ты уже должна стоять перед занавесом! — нервничал Котлярек. — Ведь он для того и держал свет на полу, чтобы не видно было, как ты с этими одеялами возишься. Ты должна выйти на сцену так, чтобы зал этого не заметил. А потом Росяк осветит тебя, и ты начнешь. Ну-ка еще!
На этот раз Сосновская вышла на сцену как положено. Когда на нее навели прожектор, она поклонилась вправо, влево и громко сказала:
— А теперь, дорогие гости, сюрприз! Я не вижу зала…
— Это еще что такое — «я не вижу зала»! — рявкнул Котлярек, заглушая общий хохот. — Что ты плетешь?
— Ну, не вижу зала, свет меня слепит, — оправдывалась Сосновская. — Как же говорить, если я никого не вижу?
— А тебе никого и не нужно видеть! Главное, чтоб тебя видели! Слушай, не зли меня… Дело-то пустячное — перерыв объявить! Выйди-ка еще раз.
Теперь пошло лучше.
— Вас ждет сюрприз, дорогие гости, — говорила Сосновская. — Вы думаете, сейчас будет перерыв, правда? Нет! В ожидании второго действия вы услышите бренчанье…
— Звучание! — громко поправил ее Котлярек. — Повтори!
— …услышите звучание гитары! И песню нашей дружины — «Балладу о харцерской дружбе».
Сосновская сделала маленькую паузу и нараспев стала декламировать: