Гааз (учти, что это всемирно известная гавань) показался мне вполне премиленьким городком, но побродить по его улочкам мне не довелось. Великий Господин с парочкой своих друзей первыми сошли на берег, но очень скоро вернулись рассерженные и раздосадованные до невозможности. В ближайшем же кабаке их подружески предупредили, что джинны здесь отныне не приветствуются и, более того, вотвот ожидается облава на джиннов.
Так что открыты перевалы или закрыты – нам без разницы: путь в Империю через Гобль нам заказан.
К счастью, Великий Господин смог зафрахтовать корабль в Илрейн. Пара дней – и мы в эльфийской стране, целые и невредимые. Но все по порядку. Корабль – грязная старая лоханка, провонявшая трюмной водой и под завязку набитая важнейшим и полезнейшим грузом – исключительно кусачими и прыгучими блохами. Поверишь ли, тетя, но называется это плавучее чудо – «Прекраснейшая дама многих добродетелей». Капитан изощряется над названием в зависимости от настроения.
Сейчас считается, что мы ищем лошадей, чтобы отправиться на север. То есть мы двинемся в путь, если получим разрешение. Эльфы, как известно, не жалуют чужестранцев: на редкость подозрительная раса. Мне не жаль будет расставаться с морем, письма – другое дело. Возможно, это последняя оказия. Боюсь, имперская почта теперь забудет про Зарк, и надолго. Какие же всетаки дураки эти мужчины!
Милая моя тетушка Кэйд, я надеюсь, что у тебя все хорошо. Я очень скучаю по тебе и жажду поскорее увидеть тебя снова. Ты у меня такая деятельная, наверняка нашла себе важное занятие: может быть, вяжешь попону для моего верблюда или чтото в этом роде?
Что слышно о Рэпе? Я пыталась говорить с Великим Господином о фавне, но он о нем и слышать не желает. Все же я еще разок попробую, прежде чем он отошлет это письмо брату. Надеюсь, что смогу убедить его смягчиться. Рэп никому не представляет угрозы. Парень хотел помочь, не более. Я уверена, изгнанный из султаната, он никогда не переступит его границ, ничто его не затащит обратно. Если мой план удастся, пожалуйста, тетя, позаботься, чтобы у Рэпа были средства уехать, и передай ему мои наилучшие пожелания. Хотелось бы мне послушать обо всех его приключениях! Боюсь, Рэпу заморочил голову Хранитель, и то, что произошло, в основном на совести колдуна, а не фавна. Я уверена, Рэп хотел как лучше – пожалуйста, скамей ему это, если сможешь. А если мне не удастся смягчить джинна, то прошу тебя, попытайся сама изыскать возможность облегчить жизнь пленнику. Впрочем, я уверена: все, что могла, ты уже сделала.
Топот по крыше каюты свидетельствует, что этот плавучий рассадник заразы готовится встать на якорь. Это сигнал мне, что пора заканчивать письмо…»
Гавань Элмаса располагалась в устье реки, между высокими холмами, поросшими лесом. Крутые склоны с поразительной четкостью отражались в зеркальной глади лагуны, на поверхности которой отдыхали, стоя на якорях, с полдюжины кораблей. Вокруг них легко и бесшумно сновали легкие весельные лодки. Несколько лодочек стояло на приколе у берега. По берегу медленно ползли воловьи упряжки, волоча баржи против течения реки. Инос выбралась на палубу и изпод покрывала обозревала окружающий ландшафт. Илрейн разочаровал девушку. Горб одного холма загораживал обзор вверх по реке, а долина мешала любоваться морем. Чувствовалось, что выбор места для гавани не случаен. Инос обернулась к стоящей позади нее Зане и, кивнув в направлении города, сказала:
– Словно нарочно загородили.
– Скрытные люди, – согласилась Зана, одобрительно покачивая головой.
Скоро и вокруг «Прекрасной дамы» тоже замельтешили лодочки. Их владельцы ловко карабкались на палубу по спущенным с бортов канатам и веревочным лесенкам. Теперь к джиннам и джотуннам присоединилась куча эльфов. По сравнению с пассажирами и командой новоприбывшие казались миниатюрными куколками, крайне юными и восторженными, как дети. Веселый, задорный гомон их голосов очень напоминал птичьи трели в весеннем лесу, а разноцветные одежды – порхающих бабочек. Они словно осветили палубу радостью жизни. К одежде эльфы относились с заметным равнодушием: большинство мужчин ограничивались набедренной повязкой, на женщинах было немногим больше, и все без исключения бегали босиком. То и дело ктонибудь прыгал за борт освежиться и вскоре взбирался назад по канату или якорной цепи, рассыпая во все стороны брызги и заразительный смех. Загорелые, в пышном ореоле золотистых кудрей, с огромными, лучистыми, как бриллианты, глазами, эти дети света и неба едва ли вообще принадлежали земле.