— Кто? Кому вы меня продали? — спросила я, плохо скрывая горечь в голосе, подступившую к самому горлу. Нет, пожалуй, мне было вовсе не наплевать на свою судьбу, как я думала все это время! Но женщина махнула на меня рукой, сдерживая улыбку, словно вот-вот собиралась рассказать пошлую шутку, услышанную на привозе от рыбаков.
— Не торопись. Предложенная мне сумма была достаточно щедра, но я владею борделем не первый год! Разумеется, если кто-то один готов заплатить такую цену за товар, то найдется и другой. — Женщина лукаво притихла, видимо, ожидая что я накинусь на нее с расспросами. Но я стояла перед ней не жива не мертва, уже живо представляя себе, что останется от меня спустя год рабской жизни… — Восемь! Восемь предложений поступило мне на тебя, нет, ты представляешь! Вот уж где моей натуре разгуляться!
— Кому? Кому вы меня продали? — обратилась я к ней чуть не плача, у меня просто сил уже больше не было смотреть на ее довольное, чуть не лопающееся от радости лицо. Уж лучше было узнать свою судьбу и смириться с ней или сейчас же пойти и выйти в окно… хотя, пожалуй, с такой высоты я только ноги переломаю, а шею так и не сверну.
— Да никому я тебя еще не продала, ну что ты заладила! Говорю же, гонец только вчера прибыл, я всего-то и успела дела состряпать, да нужных людей напрячь, чтобы подсобили с поиском покупателей. Не сегодня-завтра назначу торги… да не переживай! — По-своему истолковала она мой потерянный вид. — Я все придумала; посмотрим, сколько заплатят, я покрою убытки, а с того, что останется выдам тебе десять процентов. Десять! И будь уверена, я продам тебя, мой цветочек, по самой достойной цене!
Она еще что-то говорила, говорила, взявшись укладывать мои волосы, а потом массировать плечи, но я не слушала. Думала о том, что же еще предстоит мне испытать в жизни и как коварна судьба… вот, вроде бы совсем недавно махнула передо мной своим хвостом счастья, завлекая в беспечное и спокойное будущее, а теперь клацнула зубами у самого носа. И смотрит, как я себя дальше буду вести. Испугаюсь и дам себя съесть с потрохами и косточками или начну выворачиваться ужом и кусаться в ответ. А внутри ширилась пустота… отдававшая могильной сыростью и холодом, совершенным одиночеством и полной беззащитностью перед чужой волей.
В эту ночь я долго не могла уснуть. Нет, я не планировала побег… ну, куда мне бежать с таким лицом. Разве что в объятия к какому-нибудь портовому грузчику или стражнику на площади, который, разглядев мою ладную фигурку, пожелает и себе такого счастья. Не на совсем, так хоть пощупать в сласть. Ну, чем лучше такая судьба той, что мне сулила мадам Кардамон?
Я думала — а может то мне и правда на роду написано, и нечего роптать. Другие живут и не в таком горе. Да, если подумать… а потом еще подумать, отринуть всякое достоинство, мысли о будущем и вообще какие-либо мысли, можно найти что-то приятное и в неволе… Вот только покинув своего "доброго" господина год спустя, куда я пойду? Вернусь, должно быть, к мадам. Коль буду еще свежа предложу себя в качестве куртизанки за кров, уход и небольшой процент. А если нет — стану вновь мыть-готовить-подшивать. Наверно не откажет по старой дружбе. Но это если живой, конечно останусь… а то, мало ли…
Мои тяжелые размышления нарушил легкий шелест атласного покрывала… оно слегка приподнялось по краю, словно что-то двигалось под ним, направляясь ко мне.
"Крыса!" — оглушила меня первая мысль, но едва я откинула от себя атласную тяжесть и открыла рот, чтобы как следует заорать, на мои едва разомкнутые губы опустились два пальца, запечатав их своим усилием и теплом… а может и чарами, потому что кричать совершенно расхотелось, хотя длинные антрацитово-черные ногти и не вызывали более приятных эмоций, чем возможная крыса, забравшаяся под покрывало.
— Тише-тише, сладкая. — Прошептал он мне в самое ушко, Сомерайт Барджузи Гроуд — триединый демон, собственной персоной. — Хочешь, чтобы нас кто-то услышал? Но тогда я не смогу передать тебе весточку от друзей, моя милая девочка.
Мои глаза буквально округлились от удивления. Друзей? Какие у меня могут быть друзья?
Я сдержанно кивнула, но пальцы он не убрал, продолжив водить ими по моему милому ротику, постепенно проявляясь в пространстве моей темной комнаты. Пришлось шлепнуть наглеца по руке.
— Ах, ты какая! Я помню… мы помним. — Сказал он и непроизвольно облизнулся своим змеиным языком. Едва заметно высунул его за пределы рта и скользнул по чувственным губам одержимого колдуна. Внешность его несколько изменилась… рога, торчавшие ранее небольшими черными загогулинами, теперь закручивались как у ишмирской винторогой антилопы и значительно подросли. Должно быть тяжело было носить на голове эдакую композицию…
— Что за весточка и кто эти друзья? — Перешла я к делу, стараясь говорить на пределе слышимого. Под дверью вполне могла дежурить охрана.
— Могущественные друзья, могущественные враги. Сладкая Лобелия умеет наживать и то и другое. — Туманно ответил мужчина, забираясь с ногами на кровать. — Я пришел рассказать тебе не о них. Мне нужно поведать тебе правду, чтобы ты сама решала, что для тебя будет лучше. Так повелел господин, но и мы считаем, что это было бы справедливо для нашей сладкой принцессы.
Опять эта принцесса… демоны верят в справедливость? Какой-такой у демона может быть господин, если последний, пытавшийся его приручить, теперь не принадлежит себе сам и живет только потому, что нужен трем не в меру похотливым существам из другого мира, для того чтобы коптить небо этого? Неужто тот самый, повелитель демонов — Архидемон?
Но теперь я прежняя, пожалуй, могла бы гордиться собой настоящей — дала себе слово не принимать слова Сомерайт Барджузи как-его-там-еще на веру. Судя по всему, у меня в этом мире друзей все же нет, одни лишь желающие чем-то поживиться за мой счет, как бы невинно или туманно они это не называли. Пора было с этим просто смириться и начать пользоваться ситуацией, не взирая на чьи-то чувства.
Я прижалась к спинке кровати, отдернув ногу, к которой потянулся было рогатый сластолюбец, и сложила руки на груди, заодно прикрыв ими свои холмики и соски, проступавшие под тонкой ночной рубашкой.
Сомерайт разочарованно вздохнул и, наклонившись чуть вперед, начал свой рассказ:
— Знает ли сладкая госпожа, что ее сестры вовсе не бежали из "Лиловой Розы"?
— Что?! — Пожалуй, я сказала это слишком громко… — Что ты только что сказал? — Вот. Так уже приемлемо.
— Так и есть, они вышли через парадные двери на следующий же день после того, как синеокая Лобелия покинула логово Ильсурского ужаса и понесла наказание за то, что даже еще не было совершено. Ваши сестры были веселы и полны надежд, я сам видел, как блестели их улыбки и глаза, а еще чувствовал золото в их кошельках, много золота… никак не меньше пятнадцати тысяч делариев!
Я сидела напротив желтоокого мужчины и смотрела на него во все глаза — что это, еще одна злая шутка судьбы или все так и было на самом деле. Дурочку Лобуэлию изощренно обвели вокруг пальца, а она и не заметила?
— А еще до того мадам Кардамон разослала гонцов куда только можно, предлагая бесценный товар по цене, которую благородные и богатые мужи сочтут нужной заплатить. Мой господин тоже получил от нее приглашение на аукцион, так мы и узнали в какой опасности находится наша сладкая девочка. — Сказал он взволнованно утроившимся голосом. Пожалуй, это было слишком жутко для темной комнаты.
Сейчас он скажет, что мадам Кардамон и есть моя мать или даже отец, Ангельд Черный, магическим путем изменивший свой пол — и я вообще перестану чему бы то ни было удивляться в жизни, хоть крысе под одеялом, хоть летающим свиньям над Мильским дворцом короля Жоржетта Второго.