– О какой бабе ты говоришь? – не вытерпел сыщик. – Как ее звали?
Больной устал, побледнел, он еле шевелил губами.
– Ка… Катерина. Дракон потом, когда учуял, что дело дрянь… опять же Клещу бабу с дитем поручил. Или тот сам от его имени помогал ей… сперва деньгами и заботой… а после известия о гибели Шершина в Шанхае… увез ее куда-то и сам пропал.
– Откуда ты знаешь?
– Со… сорока на хвосте… принесла. На зоне… свой телеграф… – Савин отдышался и продолжил: – Тогда же передали… что часть казны Дракона исчезла. Основные средства… лежали в гонконгском банке, а часть… в тайнике хранилась. То ли Шершин с собой… прихватил, то ли… кто другой… захапал. Я на Клеща грешу… они с Катериной будто в воду канули. Ищи-свищи! В тайге человека найти…все равно, что иголку в стоге сена. А ты спрашиваешь… жив ли Дракон?! Он бы… глаз не сомкнул, пока не отомстил…
В горле у Савина заклокотало, захрипело, и он надолго замолчал, пережидая приступ. Всеслав лихорадочно подбирал следующий вопрос, понимая, что он может оказаться последним. Бывший букмекер был плох, не зря он вызывал к себе священника.
– У Шершина были другие женщины?
– До Катерины? – больной приподнял веки. – Была супруга… невенчанная. Он ее бросил… ради новой зазнобы.
– А дети?
– Кажется… был ребенок, но точно не скажу. Не знаю…
– У кого я еще мог бы расспросить о последнем Драконе? – без особой надежды спросил Смирнов.
– Дракон… последним не бывает… он… всегда возвращается…
Сыщик не понял, однако переспрашивать не рискнул. Савину все труднее давались слова, дыхание прерывалось, губы синели.
– У него… в Москве… было лежбище… – простонал он. – Когда… пришлось решать… где надежнее отсидеться… Шершин вы… вы-брал Шанхай. Я… предупреждал… чужая земля не мать… а мачеха…
Всеслав наклонился к уху больного, задал последний вопрос, от которого многое зависело.
– Как я могу узнать Клеща? У него есть особые приметы?
– Ми… зинец…
– Что именно с мизинцем? Кривой, татуированный… отсутствует? Что?
– Н-нет…
– Нет мизинца? – догадался сыщик.
Савин в знак согласия опустил веки.
– На какой руке? На правой, на левой?
– На… ле…
Глаза больного закрылись, сознание покинуло его. Но главное он сказать успел – у Клеща отсутствовал мизинец на левой руке. Это давало Смирнову шанс.
В горницу вошла седовласая, сгорбленная старуха – хозяйка дома, где Савин обрел свой последний приют, – она привела фельдшера. Сыщик встал.
– Уходите, – просто сказала она. – Смерть посторонних не любит.
ГЛАВА 26
С того памятного скандального торжества в «Элегии» с трагическим финалом Треусов неотступно думал о Лике. Она при близком знакомстве произвела на него неожиданное впечатление. Лена Журбина и даже шикарная Альбина рядом с Ликой безнадежно померкли, – словно вся их фальшивая позолота потрескалась и облетела. «Жалкие елочные игрушки из папье-маше, – пришло ему в голову за праздничным столом. – Вы притворяетесь блестящими принцессами! Но ваш обманный маскарад не удался, и обнажилась, предстала в своем убожестве ваша картонная суть».
Его мысли подчас были жестоки, как и высказывания. Стелла ненавидела бывшего мужа за резкость, немало страдала от его колких замечаний и Лена. На сей раз он оставил их при себе. Господин Треусов по-другому представлял и этот поздний «романтический ужин», и поведение этих не очень знакомых ему людей. Он строил другие планы относительно ночного «шоу» в «Элегии», которые пришлось менять на ходу.
– Тебе не кажется, что Ростовцев глаз не сводит с Лики? – шепнула ему Лена. – Хотя кольцо преподнес Альбине. Кому из них он симпатизирует по-настоящему?
– Полагаю, обоим.
– Странное поведение для жениха.
– Ростовцев не зря слывет большим оригиналом, – пожал плечами Павел Андреевич. – Он любит эпатировать публику. Разве ты не видишь?
Гости отдавали должное крепким напиткам, изысканным закускам, и дамы не отставали от мужчин. Эрман много пила, Лена тоже заливала коньяком неловкость. Лика раскраснелась, ее щеки и губы пылали не от краски, а от вина, и чудно сверкали ее зеленовато-серые глаза, магнетически покачивались серьги в ушах, бросая изумрудные блики на ее длинную шею. Треусов старался оставаться трезвым, дабы не ударить лицом в грязь перед «высшим обществом», как он с оттенком презрения называл подругу Лены Алю и ее любовника Ростовцева. Присутствие Лики вносило скрытое возбуждение в эту разношерстную компанию, – волновало мужчин и бесило женщин.