– Э-э… нельзя ли ближе к делу? – взмолился Дежкин.
Эта фраза подействовала на бывшего журналиста как ледяной душ. Он запнулся, возвращаясь из прошлого, замолчал.
– Как ты уже догадался, я влюбился в девушку чуждого мне происхождения… ее звали Катенька Ермолаева, – ностальгически произнес он после паузы. – Это тайное чувство перевернуло меня, вытряхнуло из моей головы весь мусор. Я не мог открыться не то, что друзьям, я даже себе не смел признаться в нем. Я?! Глашатай пролетарской идеологии, попался в сети буржуазной барышни?! Это было равносильно краху моих внутренних устоев.
– Надо отметить, ты прекрасно конспирировался, – усмехнулся дядя Вася. – Я ни о чем не догадывался, хотя мы слыли приятелями. Если не ошибаюсь, речь идет о середине семидесятых годов? После хрущевской «оттепели» идеологическая непримиримость потеряла присущую ей остроту. Так что…
– Не для всех! – перебил его Кулик. – Для завзятых борцов «оттепели» значения не имеют. Наверное, то была кара за мою неподатливость, за твердолобость. Разбил я свой упрямый лоб об ту стену… по имени Катенька! Катрин…
– Что, не ответила взаимностью? Бывший журналист ответил не сразу.
– Она отдала свое сердце другому. А на меня и смотреть не хотела, как на поклонника. Я для нее был врагом! Мои статьи вызывали у нее негодование. «Почему вы изображаете нас, людей, у которых другие взгляды, словно недоразвитых? – спрашивала она меня. – Пытаетесь указать нам на ошибки, которых мы не совершали!» Она говорила «мы», хотя сама не принадлежала уже к тому вымершему классу русского дворянства, упадок коего начался задолго до революции. Катенька ведь родилась после войны, выросла, как и я, в государстве рабочих и крестьян, а отстаивала призрачную жизнь и призрачные ценности! Я пускался в горячие идеологические дискуссии, в которых она неизменно разбивала мои доводы в пух и прах. Я потерял голову… Как она читала Баратынского, Апухтина, Брюсова! Если бы ты слышал, Вася! А как она говорила по-французски… Господи! Когда я смотрел на ее розовые губы, на ее чистый лоб и прямой пробор над ним… у меня внутри все кипело и плавилось. Ничего подобного мне больше испытать не довелось.
– Кто же был ее избранник? – заинтригованный, спросил Дежкин.
– О-о! Трудно поверить… Бывают же такие изощренные, жестокие и горькие капризы судьбы!
Кулик говорил еще долго, то переходя на шепот, – чтобы внуки не услышали, – то вздыхая, то пересыпая речь возбужденными восклицаниями. Дядя Вася слушал, удивлялся и недоумевал: бывают же в жизни других людей крутые повороты? Почему на его долю выпали размеренные, ничем не примечательные будни? Что это, – благо или равнодушие божественной воли к таким, как он?
ГЛАВА 11
***
Траурный наряд Лика нашла в шкафу – строгое черное платье пришлось впору, накидка из черного газа закрыла волосы и лицо от любопытных глаз.
Лика бессильно поникла, опустилась на диван, она выглядела несчастной и растерянной, чрезмерно тонкой в черном одеянии.
Стефи предчувствовала свою смерть и заранее подготовилась? Или возраст и болезни делают людей предусмотрительными во всех отношениях? Стефи была педантичной в том, что касается хозяйства… а смерть, как ни цинично это звучит, тоже имеет хозяйственную сторону – похороны, поминки… прием соболезнований и соболезнующих.