— Гриш, у редакции этих двух высади, — небрежно отдает приказ Бармалей и закуривает.
По привычке мне хочется сказать спасибо, но я вовремя прикусываю язык. Моя вежливость этому мужчине и даром не сдалась. Еще более нелепой выглядеть в его глаза не хочется.
Когда оказываюсь в машине, замечаю Мишу. Он… Избит. Сильно. Всё лицо в крови. Почти лежит, прислонившись головой к стеклу.
В последний раз пересекаюсь взглядом с Бармалеем, прежде чем он захлопывает дверцу.
Стараюсь не паниковать. Проверяю пульс. Он есть. Это… Это уже хорошо.
Нас высаживают у ступенек редакции. Мишу просто выволакивают на улицу, после чего уезжают.
Я не теряюсь и буквально начинаю барабанить в двери. Внутри должен быть охранник. Он услышит, если, конечно, не спит.
Наверное, кто-то свыше решает, что на сегодня с меня хватит. Охранник почти сразу же откликается.
— Нам нужна помощь! Нужна «скорая»! Срочно! — едва не задыхаясь, сообщаю.
Глава 12.
Звук настенных часов начинает меня нервировать. С каждой новой секундой становится всё сложней усидеть на одном месте. Хочется поерзать или вообще — подняться. Но я заставляю себя сохранять хотя бы мнимое спокойствие. Тянусь за стаканом с водой, который Александр Степанович любезно оставил на краю своего стала. Для меня.
Делаю маленький глоток и возвращаю стакан на место.
Прошло уже несколько дней с момента нашего с Мишей…хм… дела. Миша лежит в больнице, но, к счастью, с ним всё будет в порядке. Из серьезного — сломан нос и рассечена бровь. Это очень хорошо, потому что я готовилась к худшему. Слишком много было крови. Я боялась, что Миша может… умереть.
Александр Степанович меня не трогал и ни о чем не спрашивал. А сегодня лично позвонил и попросил приехать в редакцию. И вот я здесь после бессонной ночи и трех пар в универе.
— Мне очень жаль, — тихо признаюсь и смотрю на свои колени.
С одной стороны, мне страшно стыдно за то, что случилось. С другой, понимаю, что моей вины в случившемся нет. Я понятия не имею, как так получилось, что Миша себя раскрыл. А если бы везде «хвостиком» за ним бегала, подозрения могли возникнуть еще раньше. Но… Это уже вряд ли имеет хоть какое-нибудь значение.
— Всё хорошо, Эдиточка.
На Александра Степановича страшно смотреть. Он весь бледный и подавленный. Волнуется. Всё-таки его родной племянник в больнице. Наверняка мужчина себя винит в случившемся. И, наверное, правильно винит. Кто же практикантов на такое дело посылает? Может, действительно у газеты сейчас нелегкие времена и Куницыну пришлось выбирать из двух зол меньшее? Не знаю.
Если бы на том вечере не было Бармалея, я смогла бы принести хоть какой-нибудь материал. Или что-нибудь придумала, чтобы раздобыть новый. Но с ним — без вариантов. Он меня узнал и быстро сложил в голове всю картинку, когда раскрыли Мишу. Но кто мог знать, что всё так обернется?
— Главное, чтобы Миша поскорей выздоровел, — Александр Степанович и себе наливает воды из графина. Но отчего-то мне кажется, мужчина сейчас не отказался бы выпить что-нибудь покрепче.
Я согласно киваю. От напряжения начинаю покусывать губы.
Прежде я еще ни разу не оставалась с Куницыным наедине. Рядом всегда был Миша. И меня это успокаивало. А теперь я ощущаю себя уязвимой. К счастью, Александр Степанович не бросает в мою сторону те странные взгляды, от которых всё внутри меня сжимается в болезненный узел.
Наверное, я и в самом деле себе много всего придумала.
— Ты сама как? — Куницын словно слышит мои суетливые мысли и мажет по мне оценивающим взглядом.
Сдаюсь. Чуть-чуть ерзаю на своем месте.
— Всё в порядке. Меня они не тронули.
На самом деле это не совсем так. На моих плечах остались следы от пальцев Бармалея. У меня слишком нежная кожа. Оставить синяк на теле легко. Если бы я росла хулиганкой, то они никогда бы не сходили. Банально не успевали бы.
Тенденция оставаться в синяках после каждой встречи с Бармалеем мне совсем не нравится. По инерции хочется обнять себя за плечи, чтобы унять фантомную боль, но вместо этого я снова беру стакан и делаю очередной глоток.
— Почему?
Этот вопрос заставляет меня замереть. С усилием проглатываю воду. Ощущаю как она прохладой проносится по пищеводу и рассеивается в желудке.
Взгляд Александра Степановича тут же становится чуть мягче.
— Прости, Эдиточка.
Мне не нравится его «Эдиточка». Раньше так Куницын ко мне не обращался. Но и поправить его не рискую. Наверное, моя реакция — обычная побочка. После того стресса, что я пережила в особняке, меня до сих пор еще немного покачивает и всё воспринимаю в штыки.
— Не подумай ничего плохого обо мне.