Челюсть у Каллена дёрнулась, пальцы сильнее сжались на моих руках.
— Ты не провалилась. Ты выбрала длинную партию. И спасла жизни, не кинув нас безрассудно в войну.
— Не эту жизнь, — прошептала я.
— Нет, — ответил он. — Не эту.
Сухо, просто. Без суда и без прощения. Я завидовала его ясности — тому, как он может смотреть прямо на такое, понимать мой выбор и взвешивать потерю, не умаляя её.
Это как раз тот расчёт, в котором Каллен силён. Взвешивать жизнь против жизни. Взвешивать преступления. Пытаться — и порой проигрывать — битву с бессилием, от которого холодеет Мистей. История пожирает себя, как змея, кусающая собственный хвост, а фейри продолжают бесконечно бороться за власть… но это не значит, что нам надо опустить руки.
Даже если любая победа даётся страшной ценой. Даже если мы проиграем.
Я закрыла глаза, вдохнула его запах. Меня выжало досуха, но признание стало облегчением. Будто яд копился внутри — и я, наконец, дала ему кровь.
— Иногда приходится выбирать наименее ужасное из двух плохих решений, — тихо сказал он.
Я кивнула, давая словам осесть. Это не было отпущением грехов — его не мог дать никто. Но это была перспектива.
Я продолжала дышать, позволяя взбесившимся чувствам утихнуть до тупой, терпимой боли. Каллен не лез в паузу. Держал меня за плечи и просто ждал.
— Как ты это делаешь? — спросила я наконец.
— Что именно?
— Выживаешь в этом.
Он не сразу ответил:
— Иногда, знаешь, поздно ночью бью что-нибудь там, где никто не увидит.
— Ты догадался, что я буду здесь? — Я снова открыла глаза: долго не смотреть на него я всё равно не могла.
— Нет. Я оставил пару теней в коридоре.
Раздражение вспыхнуло снова — и я даже обрадовалась, что чувствую хоть что-то, кроме вины и горя.
— Почему я их не заметила?
Край его губ дрогнул — не улыбка, тень её:
— Я делаю это слишком давно, Кенна. Знаю, как заставить их сливаться с фоном.
Тёмный камень, тени между факелами — да, пара тёмных усиков вполне могла ускользнуть от моего взгляда. Я вывернулась из его хватки и повернулась к стойке с оружием.
— Я хотела побыть одна.
— Ты всё ещё этого хочешь?
Я обхватила ладонью древко копья, взвешивая вопрос. Разговор с ним сделал легче. Стыд за свою слабость и злость, и горе никуда не делись, но… стало легче.
Одна — без всех, кроме него.
Каллен как-то проник внутрь меня — в виде ноющей пустоты в груди и нестерпимой нужды, которую я тщетно пыталась игнорировать. Напряжение между нами стало невыносимым: я одновременно жаждала и боялась того мгновения, когда оно, наконец, лопнет. Потому что куда привело меня это чувство в прошлый раз? Прямиком к тому, кто увидел в моей наивности и пылкости полезный инструмент. Увидел во мне инструмент. Селвин мёртв из-за этого чувства.
Слишком много причин выгнать его прочь, не отдавая больше ни крошки себя. Война на пороге. Весь Мистей его боится. И я…
— Хочу что-нибудь избить, — сказала я. Ответ — и уход от ответа. Слишком опасно было признаться, чего я хочу на самом деле.
— Тогда бей меня.
Дыхание сорвалось. Такая прямота, такая простота. Бей меня. Используй меня. Выплесни злость на меня.
— Как будто я вообще смогу попасть.
— Может, сегодня я позволю.
Этот вызов раздражал не меньше, чем заводил. В теле зашевелилась беспокойная энергия, захотелось движения. Я ухватилась за это чувство, как жаждущий хватается за воду, и позволила ему вытеснить остатки ночного кошмара. Я больше не хотела быть выжатой досуха и пустой. Хотела заполнить пустоту чем-то живым.
Я отпустила копьё и повернулась к нему лицом.
— Оружие?
— Нет. — Он скрестил руки. — Думаешь, справишься со мной, Кенна?
Дразнящая нотка в голосе вспыхнула у меня на коже жаром.
— О да. Я точно справлюсь.
— Тебе нужен бой.
По комнате дрогнула эхом память: Ищешь драку?
Тогда я и правда её искала — и сейчас тоже. Только теперь была готова это признать. Я облизнула губы:
— Да.
— Будет тебе бой. — Он долго держал мой взгляд, потом поднял руки к горлу и расстегнул первую серебряную застёжку на чёрном пальто.
Дыхание сбилось.
Он расстегнул следующую. И ещё одну. Не отводя от меня глаз.
У меня по рукам встали волоски:
— Что ты делаешь?
— Готовлюсь. — Он сбросил пальто, остался в чёрной безрукавной тунике. Под кожей перекатились мышцы, и мои глаза сами уткнулись в открывшуюся линию рук.