И вот оно — чувство в самой сердцевине всего, то, которое я всё ещё училась понимать, такое огромное и сложное. Настоящая причина, почему я позвала его сюда, если быть честной перед собой.
— Почему, Каллен? — тихо спросила я. — Скажи, почему ты этого «не примешь».
Дёрнулся желвак, но он промолчал. Отпустил мои руки и отступил.
— Нет, — сказала я, снова сокращая расстояние. — Бежать тебе больше нельзя. — Я ухватила его за тунику, зацепив пальцами за просвет между пуговицами. — Скажи, почему ты зол на Друстана.
— Ты знаешь почему, — процедил он, глаза по-прежнему чёрные, как ночь.
— Потому что ты заботишься обо мне.
— Это больше, чем забота.
Сердце лупило в ребра.
— Тогда скажи. Не трусь.
Он издал сдавленный, болезненный звук. Рука метнулась — и легла мне на затылок, под распущенные волосы.
— Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? — требовательно, почти зло. — Что я ради тебя сделаю, сколько людей убью? Я просыпаюсь и думаю о тебе, засыпаю — и думаю о тебе, а в те редкие ночи, когда вселенная милует, я ещё и вижу тебя во сне. Меня тошнит от этого желания, и оно лишь крепнет. У этого нет конца.
Меня качнуло от ярости в его голосе — от глубины его нужды.
— Зачем же отрицать? Зачем отказываться от нас, если я тоже хочу тебя?
— Потому что я не знаю, как это делается! — взорвался он. — Самое доброе, что я могу для тебя сделать, — держаться подальше. И это единственное, на что у меня не хватает силы. Ты должна бежать от меня. Я не понимаю, почему ты не бежишь.
— Я не уйду, — сказала я, и пульс забарабанил ещё сильнее. — С какой стати?
Он застонал, как раненый:
— Потому что ты заслуживаешь куда большего. Чище руки — чтобы им позволено было касаться тебя. Того, кто не причинит тебе вреда.
— Тебе позволено. Я этого хочу. И ты не причинишь.
— Я целовал только одну женщину в жизни — и убил её!
Смысл дошёл до меня не сразу. Потом я ахнула:
— Что?
Лицо исказила голая мука.
— Вот кто я, Кенна. Всю жизнь меня учили ломать людей. Я сломаю и тебя — пусть и ненарочно, — и не вынесу этого.
— Нет, — твёрдо сказала я, поднимая ладони к его лицу, вплетаясь пальцами в мягкие волосы. — Не сломаешь.
— Ты не можешь этого знать, — его взгляд оставался бездонно тёмным от страдания, но он не отстранился. — Ты вообще слушала? Я убил ту, к кому был неравнодушен. Только самый настоящий монстр способен на такое.
Это не только ненависть к себе морщила ему черты — это страх. Жизнь научила его бояться любить хоть что-то: полюби — и ты будешь смотреть, как это уничтожают. Он пытался оттолкнуть меня, потому что верил именно в это.
— Я не уйду, — упрямо повторила я. — Расскажи, что произошло.
Он молчал долго, дышал приоткрытым ртом и смотрел на меня так, будто я была одновременно ядом и противоядием.
— Давным-давно, — выговорил наконец, — я встретил девушку из Дома Иллюзий.
— Как давным-давно?
— Мы оба были подростками.
— Вы ведь были ещё детьми, — сорвалось у меня.
— Я же говорил: не уверен, что когда-нибудь им был.
Потому что Осрик заставил его убивать с девяти лет. Пусть он сам и не верил, что был невинным ребёнком, достойным заботы, — я верила.
— Ты её любил? — спросила я мягко.
Он покачал головой:
— Нет. Или… может быть, по-детски — как юные понимают любовь. — Он глубоко вдохнул. — Мы целовались, держались за руки, и мы были уже достаточно взрослыми, чтобы начинать… идти дальше. Но она попросила, чтобы я сперва доверил ей свои тайны — как знак преданности. — Он запнулся. — И я рассказал.
— О боги, — прошептала я, уже чувствуя, куда ведёт эта тропа.
— Я сказал, что боюсь Осрика и боюсь, что Дом Пустоты будет уничтожен из-за моей ошибки. Что ненавижу убивать и ненавижу роль, в которой родился, и что однажды во мне не останется ничего похожего на сердце. Сказал, что мечтаю сбежать… и, может, мы сбежим вместе. — Он произнёс это ровно, словно читал перечень преступлений.
— И что она ответила? — я на миг отвела ладонь от его щеки, чтобы заправить ему прядь за ухо.
Он повернул лицо в мою руку, и губы коснулись запястья.
— Поблагодарила за честность. А потом пошла к Осрику и рассказала всё.
У меня ухнуло в животе.
— Он велел явиться, — продолжил Каллен, — и я никогда не забуду, как увидел её рядом с ним — улыбающуюся.
— Он мог заставить её, — сказала я, лихорадочно ища хоть какое-то лекарство к этой древней, не зажившей ране.
— Думаешь, я этого не понимаю? — голос его стал острым, но он закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Но она и сама этого хотела. Всегда говорила, что мечтает стать великой леди: чтобы её боялись и уважали, чтобы власть жила в одном её движении. А Осрик был тем, кто мог ей это дать.