Ты хочешь быть больше похожей на фейри?
Нет, — отозвалась я мгновенно.
Хотя я им завидовала. Они шли по миру так, словно он у них в долгу. Мне хотелось такой уверенности. Хотелось уверенности, и силы, и мести врагам — не только Имоджен, Торину или Ровене, но и всем фейри, кто лучше бы смотрелся под несколькими лопатами земли. Всем, кого я уже ненавидела, и тем, кого ещё научусь ненавидеть.
Имоджен сказала: фейри любят развлечения, но смерть — не меньше.
Наверное, я и правда хочу быть на них похожа, — призналась я.
Любопытно, — сказал Осколок.
Давление в голове исчезло. Я осталась одна в пустой комнате — не ближе к ответам, чем прежде.
***
Люди заполнили внутренний холл Дома Крови. На них были крепкие ботинки и дорожные плащи, у каждого — кожаная сумка с золотом из моих кладовых. Фонтан журчал посреди них, и, хотя обычно они обходили бы этот алый бассейн стороной, сейчас атмосфера была такой лихорадочно-весёлой, что на разбрызганную кровь никто и внимания не обращал.
Веко тянуло вниз, голова была ватной — удалось урвать всего пару часов сна, — но противиться этому подъёму было невозможно. Вот-вот должны были явиться солдаты Огня и Пустоты — сопроводить людей через Болото к новой жизни, и одна мысль о бегстве пьянила.
Ко мне подошла Триана. В отличие от остальных, на ней было красное домашнее платье и шлёпанцы — потому что сегодня она не уезжала. Она хотела остаться ещё на неделю — как раз после середины месяца, — чтобы убедить как можно больше людей поверить обещаниям Дома Крови. Друстан сказал, что готов устроить второе сопровождение — но это будет последнее до конца войны.
— Ещё кто-нибудь идёт? — спросила я Триану.
Она покачала головой:
— Тринадцать всё ещё не уверены. Боятся, что провожатые их казнят.
Я не знала, как дать им доказательство, что исход будет хорошим. Письмо от кого-то, кто благополучно обосновался? Но если и этого мало, и они захотят остаться — Дом Крови останется для них домом.
— Мод? — спросила я.
Триана сморщила нос:
— Обоими ногами упирается — остаётся со мной.
Нет ничего удивительного. Я глубоко вдохнула и задала вопрос, которого боялась больше всего:
— А Аня?
— Не открыла дверь. Думаю, она ещё спит.
Стыдно признавать, но я ощутила облегчение. Она не ответила и на мой стук — значит, вот-вот упустит возможность уйти. Хотеть, чтобы она осталась, — эгоистично, и всё же я поспешила наверх, чтобы разбудить её и спросить, чего она хочет сама.
Сыр и книга исчезли где-то ранним утром. Я постучала в дверь Ани — тишина. Повернула ручку и заглянула внутрь. В комнате было темно, пахло прокисшим вином и немытой кожей. Одеяла свалены к изножью, но самой Ани в них не было — она спала за столом, уткнувшись лбом в раскрытую книгу.
Я шагнула — и под сапогом что-то хрустнуло. Осколки винного бокала.
Грудь стянул знакомый до боли страх.
— Аня? — позвала я тихо.
Её дёрнуло — и тут же затрясло. Рот раскрылся в беззвучном крике.
— Аня, — повторила я громче.
Она рывком села, хрипло вдохнула — стул едва не опрокинулся. Я кинулась его придержать, но Аня глухо рыкнула, отскочила и рухнула на пол.
Ужаснувшись, что напугала её, я присела на корточки, подняв пустые ладони:
— Это я. Это Кенна.
Её лицо было мокрым. Она яростно замотала головой:
— Я не сплю. Я не сплю.
— Ты проснулась, — мягко сказала я. — Только что.
Слёзы полились сильнее:
— Как мне понять?
Я не могла вообразить, как это — не знать разницы между сном и явью. Но её шесть месяцев пытали иллюзиями. Как убедить её, что она в безопасности?
— Помнишь, когда нам было по тринадцать? — спросила я. — Мы нашли ежевику в лесу к югу от деревни.
Она всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони. Глаза всё ещё лились, но она слушала.
— Ты уже была достаточно высокая, чтобы дотянуться до верхних кистей, если вставала на носочки, — продолжила я. — А я злилась, что почти не расту. Откатила брёвнышко и залезла на него — и тут же шлёпнулась прямо в колючки. Руки все изодрала, а ты, вытащив меня, едва не свалилась от смеха.
Забавно, какие воспоминания делаются дорогими со временем. Тогда, в тринадцать, валиться в ежевику было позорно; я рыдала и кричала на Аню, прежде чем мы помирились. А теперь я думала о тёплом солнце, о соке на подбородке — и о подруге, которая умеет смеяться надо мной и при этом бережно промывать царапины.