Жанна стянула с пальца собственное кольцо и надела его Жаккетте.
— Тебя еще в раннем детстве похитили пираты, когда ты с родителями плыла на корабле в Италию, предположим в Неаполь, — объясняла дальше Жанна. — Так что ты ребенком попала на Восток. Когда ты подросла, тебя продали в гарем шейха, где ты и была его любимой наложницей. В гареме мы встретились, и когда я бежала, ты бежала вместе со мной, чтобы наконец-то попасть на родину.
— Но как же я всю жизнь прожила среди арабов, а по-ихнему не говорю? — слабо возмутилась Жаккетта.
— Потому что тебя специально держали взаперти, чтобы ты не общалась с мусульманами, не выучила арабский и не убежала, — на ходу сочинила Жанна.
Мадам Беатриса, скромно сидевшая в углу в креслице и рассеянно поигрывавшая зеркалом, вдруг сказала:
— Девочка моя, воображения тебе не занимать, но твоя протеже слишком неотесанна. В любимую наложницу шейха верится охотно, но вот знатная девица из нее никакая. Деревня!
— Не все сразу, госпожа Беатриса! — огрызнулась Жанна. — Я видела много дам, ведущих себя как принцессы крови, а на поверку частенько оказывалось, что у них и герба-то за душой приличного нет. А насчет Жаккетты я тоже иллюзий не питаю, придется учить ее манерам.
— У тебя мало времени, — резонно заметила баронесса. — Господин, о котором я тебе говорила, уже через две недели тронется в путь, а ты даже еще его не видела. А стоит этой особе сказать при людях словечко вроде «по-ихнему» — и сразу весь результат насмарку. Подумай об этом.
Но Жанна не хотела отступать.
— Я подумала, — сказала она. — Вводим маленькое уточнение. Жаккетта, то есть Нарджис, неразумным ребенком попав в плен, была воспитана французской нянькой, старой крестьянкой из Гиени, и поэтому нельзя требовать от нее слишком многого.
— А как крестьянка так удачно попала в плен? — поинтересовалась баронесса.
— Когда совершала паломничество! — отрезала разозлившаяся Жанна.
— Великолепно! — положила зеркальце на место баронесса. — Я бы до такого, пожалуй, и не додумалась. Ты сварила неплохой бульон. Правда, я не понимаю, зачем все эти сложности и потуги с фальшивой Нарджис, если господин маркиз дю Моншов де ла Грангренуйер де ла Жавель благоволит к тебе самой?
Жанна лишь мило улыбнулась, не собираясь ничего объяснять. Лишь отметила, что вот и всплыло имя благодетеля.
— Понимаю, понимаю… — улыбнулась в ответ еще шире баронесса. — У нас у всех бывают маленькие причуды. Но учти, к тебе у господина маркиза уже есть интерес, а вот таинственной Нарджис его еще надо заинтересовать.
Жаккетта, слушая баронессу, про себя возмутилась:
«Ах ты, кошелка старая! Все вы мните себя неотразимыми, а почему-то мессир Марчелло меня больше любил, чем тебя!»
Видя, что дамы, занятые беседой, про нее подзабыли, она попыталась улизнуть из комнаты.
Но Жанна (не иначе боковым зрением) увидела ее продвижение к двери и жестом заставила вернуться на место.
Процесс шлифовки восточной красавицы Нарджис продолжился.
Неожиданно для себя самой мадам Беатриса поняла, что стареет.
И сказало ей об этом не зеркало, не шепоток за спиной.
Нахальная и, на взгляд мадам Беатрисы, довольно нелепая идея взять и выставить камеристку красавицей Востока начала воплощаться в жизнь. Да еще как!
Медово-приторная, как восточные сладости, история девочки из знатной семьи, попавшей в плен к пиратам, а затем к свирепым маврам, воспитанная старушкой-соплеменницей и ставшая повелительницей гарема грозного шейха, почему-то вызвала большой успех.
Такой легковерности от римского общества баронесса никак не ожидала.
Но летний зной, придавивший город к земле, вызвал некоторое оцепенение в политической и общественной жизни.
Интриговать по такой жаре не было сил. Их оставалось лишь на то, чтобы сидеть у фонтанов и прудов в тени листвы, отложив все дела на попозже, когда жара спадет.
Сплетничать стало почти не о чем, и подвернувшаяся история красавицы графини, сбежавшей из гарема и прихватившей с собой любимицу шейха, была принята охотно.
Тем более что, оказывается, зоркие глаза замечали Жанну на улицах Рима в сопровождении девушки, с головой завернутой в белое арабское покрывало.
Мадам Беатриса поняла, что постарела душой.
Ведь лет двадцать назад она с легкостью закручивала еще и не такие интриги и ввязывалась в лихие авантюры. А теперь пришел опыт, но задор молодости ушел.
Мадам Беатриса, как умная женщина, не стала долго грустить, а постаралась вспомнить о чем-нибудь приятном…