Что на самом деле думал отец, плюнув мне в лицо в переносном смысле, предложив выбор из двух зол? Я не знал точно. Мне предстояло решить, что по-настоящему его огорчит? Если ошибусь, не отмоюсь от императорского плевка. Академия магии? Софья? Софья? Академия магии? Сколько не перебирай, лучше не будет. Зато сейчас потеряю момент внезапности.
Предположу, что отец был уверен, что я выберу женитьбу. Столичная академия магии была тем местом, в котором мне придется туго, выживать я буду там каждый миг. Смерти единственному наследнику, то есть мне, отец не желал, значит, служба в академии – вариант для укорота и острастки.
Император понимал, что сводив Софью в Храм Света, я смогу вести привычный образ жизни, как прежде ввязываясь в дуэли и пользуясь боевой магией на улицах столицы. Одним штрафом меньше, одним – больше. Кажется, отец подталкивал меня, как только что оперившегося гурсенка пихают к луже, к бледной тощей принцессе?
Надо же сотый скандал? И кто считал? А вдруг это девяносто девятая драка была?
Подумаешь! И что за драчку я устроил в театре? Так. Небольшую. Случился скандальчик, а не скандал.
Когда мою официальную возлюбленную – актрису леди Ари, после роскошной премьеры, где Ари блистала в главной роли, пригласили в гости дворяне-провинциалы, я немного расстроился. И после этого слегка освирепел. Я держал тогда свою верную крышу обеими руками. И унесло её всего на несколько вздохов.
Штраф за подожженных дворянчиков в количестве пяти штук, я уже уплатил.
Да. Я использовал магию! Но, я был один. Один против пяти! Троих моих дружков вырубили те же провинциалы за пару вздохов.
Ничего и страшного не было в том, что половина театра рухнула после нашей небольшой магической драки. Плохо строили сто лет назад, ненадежно.
Никто же не умер, а что пострадали немного, так им на пользу. Учить надо уродов, смеющих поднимать руку на принца.
И будто отец сам никогда не применял магию в драках? Он же, как и я, боевой маг. Ну, да, да, вопрос самоконтроля и дисциплины прежде всего. Да!
Император молчал, советники нервно ерзали в удобных креслах.
– Пойду служить в академию! – выпалил я.
Отец на миг замер и онемел. Утритесь, ваше величество.
Нашелся он быстро.
– Тогда надо лишить его высочество содержания. Пусть на жалование преподавательское живет, – отец улыбнулся победно, широко, по-императорски.
Я просиял в ответ.
Больше всего мне хотелось кого-нибудь убить прямо сейчас.
– Жалование у преподавателей весьма скромное, – начал хрипло министр-казначей, – к тому же сначала вы, ваше императорское величество, подпишете приказ, потом его утвердит ректор, а до этого его высочество будет лишен должного по статусу комфорта.
– Охрану в академии где размещать будем? Его высочество должны сопровождать четверо охранников, пятый начальник смены, – пробубнил канцлер, – протокол никто не отменял.
– Может, лучше свадьба? – министр культуры жалко улыбнулся. – Затрат столько же, зато очень больших неприятностей не будет.
– Принц принял решение, – оборвал мечты министров отец.
– Я могу идти?! – рявкнул я, понимая, что если останусь еще на одну секунду в большом тронном зале, разорву кого-нибудь в мелкие клочки.
– Собирайте вещи, ваше высочество, вы выезжаете в академию уже вечером, – холодно объявил отец.
Мне было наплевать на его мелочную подначку, главное, успеть добежать до моего оруженосца, после хорошей драки с этим дуболомом меня точно отпустит.
Я съехал по перилам десятка лестниц, спустился в подвал и пинком разбудил храпящего прямо на полу оруженосца.
– Давай! Джон! Вставай! Мне нужно прийти в себя! – рявкнул я.
Вскочивший с пола ошпаренным петухом Джон, вознесся надо мной, как императорский замок над всей столицей. Почесывая рыжие кудри и покряхтывая, мой грандиозный оруженосец вытянул из пыльного сырого угла свою верную дубину и размахнулся. Я выхватил из стойки смазанный двуручник, чуть не вывихнув оба запястье от тяжести, и откромсал от оружия Джонни ровнехонько половину. Но это я погорячился очень. Здоровенный кусок дерева ударил меня по лбу, из глаз посыпались хрестоматийные искры, жизнь сразу налилась красным и жарким. Правый глаз закрылся. А Джонни, не собираясь брать в расчет мое боевое ранение, еще быстрее замахал ополовиненной дубиной, молотя ею по воздуху, словно цепом. Крестьянином был, дуболом, все основные инстинкты хлебопашца не выветрились из него до сих пор.