– Какого еще принца? – прозвенел я дверным звонком, из тех, что наигрывают «Подмосковные вечера», но с незабываемым китайским народным акцентом.
– Пока не нашего, – горько вздохнул барашек, закатив глаза.
– Не хами! – рявкнул я всё так же колокольчато.
– Не смею. Принц назван вашим женихом, но пока ничего не понятно, – повесил голову баранистый.
– Ну, разве что за моим женихом поедем, – оскалился я.
И вдруг мне в голову пришла странная мысль! А не посмотреть ли мне на себя? С голосом ведь непорядок какой-то, может, и с телом что неладное творится? Давай, Иван, друг, Сусанин, глянь на свое рыло неумытое. Когда я бомжевал пару месяцев, о таких глупостях даже мысли не допускал. Что на небритую, помятую морду глядеть?
И тут скосил глаза на ноги.
На коротеньких детских ступнях босых ног были крошечные пальцы, на ногтях которых розовел лак!
Лак?! Лак?!! Вот же вся королевская конница!! И вся королевская рать!!!
Я зашарил взглядом повыше.
Ноги до колена прикрывали розовые шелковые штанишки!! Шалтай-Болтай, блин горелый!!!
Пижамка была девочковой до последней степени!!!
Я рывком спустил панталончики, отделанные кружавчиками сверху и снизу, и взвыл:
– Что это?!! – давясь матом, который почему-то не произносился.
Под панталончиками была аккуратная дорожка светлых волос и ничего больше! Ничего!!!
– А скажи-ка мне, – прошептал я, – я кто тут у вас?
Голос не слушался меня совсем, связки едва слышно пропускали по-гадючьи зловеще шипящие слова.
– Вы, ваше высочество, наследная принцесса Софья Мариэн Августа Тифлянская, – произнес зажмурившийся барашек, почему-то трясущий кудрявый головой.
Он к тому же закрыл глаза ладонями.
Я рванул к зеркальному узкому шкафчику, разумеется, розовому, быстренько подтянув скользкие штаны.
– А-а-а-а-а-а-а!!! Не-э-э-э-э-э-эт!!! – закричал я не в силах сдержаться от вида своего отражения.
Мой дикий вопль был совершенно женским. Точнее, девичьим. А каким еще он мог бы быть?!
Если над розовой шелковой пижамкой торчала на тонкой шейке круглая бело-розовая физия прехорошенькой блондинки, с длинными локонами, точно такими, которые придурки-поэты называют «золотыми». Мордашка была та еще! Губки – бантиком, бровки – домиком. Нос слегка картинно вздернутый, а прозрачные серые глазищи покрупнее, чем у барашка.
Мне надо было хотя бы прийти в равновесие. Потому что прийти в себя надежды никакой не было.
Я расставил ноги на ширину плеч, а потом дал пяткой по гадскому зеркалу. Оно осыпалось новогодней лавиной с крыши, сверкая осколками, как блестками инея.
– Это что за… – дальше я мерно и максимально кудряво протрактовал русские ругательства, известные и неизвестные мне, не обращая внимания на повторы и тафтологии.
Со вкусом и смаком, пока не стало легче.
Баранистый мужик приоткрыл глаза, но прикрыл рот ладонью.
Я повыше подтянул штанцы из шелка, перешел на цензурный язык, спросив у барашка, в какой стороне тут сортир. Хотелось проблеваться и забыть этот кошмар навсегда. Даже выпить желания не было. Внутри извивалась жалкая мыслишка: если я буду всё время трезвый, может, этот кошмарный сон сам по себе рассеется? Ну, чё ему надо? Напугать. А дальше? Проснулся и забыл!
Ну, я же не девица. Не женщина даже. Я Иван Сусанин, тренер по боям без правил, за убийство по неосторожности отсидевший пять лет в местах весьма отдаленных и очень холодных.
Тройное зеркало в совмещенном санузле показывало блондинку Соньку с трех сторон. Девица не могла похвалиться богатыми прелестями ни сзади, ни спереди. Видимо, она полагалась на золотые локонцы и круглые прозрачные глазюки, а в зал не ходила. Хотя, какой у них в средневековье спорт? Разве что на метлах летают. Но это черноволосые ведьмы, а не идиотки-блондинки. Почему средневековье? Ну, как же, баранчик-то в шелках, да кружевах, на шее жабо, на голове локонцы.