В общем всё закончилось мирно, чуть ли не братанием поколений, за неимением портвейна "Три Юкико" по рукам пошла бутылка "Сангрии". Пели песни Юкко под гитару, кожаным, в знак примирения, тоже уделили кусок стены, они там намазюкали своё "Цой - жив!"и маленький трафаретный портретик. Какой-то лысый бородач хлопнул К. по плечу, прокричав:" Ба, да это же Кен!" Оказалось, что это Гаори из старых юккоманов, а сразу и не скажешь. Вспоминали прошлое, погоустили о настоящем - хорошо известный своими приключениями юккоман Синдзи спьяну залез на гигантскую статую робота-трансформера, что посреди Москвы-реки стоит( никто правда так и не знает до сих пор - из какой франшизы этот робот) и сверзился вниз. Вон, только недавно выловили. Тоже не хуже Цоя этого поступил, знай наших - старую гвардию... Решили помянуть, там кое-что и покрепче "Сангрии" в ход пошло. И так понравилось К. эти посиделки, что он еле на последний поезд метро успел... Единственное неудобство - дворы все теперь огорожены - приходилось по делу в "Хавай и точка" бегать.
За стеной
Устойчивая нравственность.
- Правда, папа, невоздержанiе, - это самое худшее, что только есть на свѣтѣ? Вотъ и у Крылова тоже...
- Совершенная правда, мой милый. Потому-то я и отказываюсь отъ употребленiя всякихъ спиртныхъ напитковъ, за исключенiемъ рюмочки шустовскаго коньяка перед обѣдомъ...
Нативная реклама в газете "Копейка" – 24 августа 1904 г.
Хмель утекал из тела вместе с августовским дождем, казавшимся поначалу освежающим, затем пронизывающе холодным - покусывающим тело с затаенным остервенением подступающей осени. "Напрасно я не взял с собой зонтик", равнодушно подумал К. -," а и всё равно." Пускай простуда иссушит тело, да хоть воспаление лёгких и одинокая смерть - на больничной койке ли, на продавленной кушетке в тушинской конуре, на токийском асфальте, на изгибе грунтовой дороги в неведомом Таиланде - жизнь равнодушно пожрёт всех: и принцессу в струящихся шелках, и престарелого дауншифтера в кожаной куртке, и пузатого конторского служащего в потёртой джинсе. Пожрёт, изблюёт и пойдет себе дальше, жадно высматривая пустыми глазницами новую жертву. "Делай или не делай - время всё равно пройдёт. Толку-то с того." В молодости один лишь намёк на такую мысль заставил бы его рухнуть оземь, сжаться в пульсирующий комок и выть в постылую пустоту равнодушных многоэтажек. А сейчас... Сейчас он просто зашёл в плавящийся желтыми окнами круглосуточный на углу - купить какой-либо снеди - на вечер и на утро. И минералки бутылки две. Жизнь пожрёт его потом, сейчас же есть хотелось ему. И пить. С автоматической галантностью он распахнул дверь перед выходящей дамой, глядя при этом вниз - заметил гэта, белые носочки, полы прозрачно-лимонного дождевика и чарующую в своей беззащитной нежности щиколотку. "Ишь ты, и не холодно ей с голыми ногами..."
И действительно: никаких пупырышек гусиной кожи - абсолютно гладкость, пронизанная тончайшим рисунком вен, будто и не было ни дождя ни ветра на улице, ни стелящейся по земле туманной дымки; он проводил взглядом, изящно покачивающую бедрами фигуру и внезапно покрылся гусиной кожей сам: дождевик был надет на голое тело. К. застыл соляным столбом, сморгнул, глянул вглубь магазина - кассирши вяло переговаривались друг с другом, редкие покупатели спокойно разглядывали товары, никто не размахивал руками, не показывал пальцами, не звал городового... "Может теперь так принято ходить?"