Он посмотрел на женщину, та остановилась буквально в пяти шагах от него и смотрела в небо. Сердце К выбивало неровную дробь, он жадно глядел на спину незнакомки, та будто бы светилась изнутри - свет фонарей отражался от капель на дождевике, сквозь пластиковый покров виднелись длинные, словно вылепленные совершеннейшим из ваятелей, ноги; глянул выше и не мог уже отвести глаз от двух восхитительных полукружий, из которых эти ноги проистекали, тонкой талии и ровной спины, пленительной шеи, и платиновых, инкрустированных каменьями дождевых капель волос. Никаких пошлых мыслей у него, как ни странно, не возникало - ему была явлена красота воистину благородная, королевских кровей. Голову её, однако, украшала не корона, а желтая детсадовская панамка. "Что за день... Он когда-нибудь закончится?"- перекати-полем прыгала у него в голове единственная мысль. День решил идти дальше, не обращая внимания на внутренние терзания К. - незнакомка неспешно сняла с себя дождевик: снежная кожа полушарий, прелестная ямочка над ними, ровная, будто циркулем проведенная черта между: между сном и явью, за которой не существует более приличий, ибо за ней всё дозволено. Родинка на правой стороне, как завершающий штрих, как автограф художника, сотворившего этот шедевр. И капли дождя, мгновенно покрывающие её сверкающе-ртутным узором - тысячами немигающих глаз. И все уставлены на него. Женщина грациозно присела - положила накидку на землю. И повернулась к нему. Поначалу ему показалось, что перед ним предстал пляшущий огонь, через один вязкий миг или век, пламя застыло в невозможной в своем совершенстве картине - миндалевидные глаза, изящной лепки скулы, изысканная нежность покатых плеч, невозможная в совершенстве своём тяжесть высоких грудей, увенчанных акварельной розовостью сосцов, гладкий воск талии, аккуратная выемка пупка - контрапунктом ему - мягчайшая выпуклость ниже. И ключом ко всей этой воплощённой неге - янтарный бархат лона. Великолепный храм тела её покоился на алебастровых колоннах длинных ног: бедра не были ни узки ни тяжелы, они казались эталоном и квинтэссенцией всех существующих в мире бёдер, округлые коленки, ямочки под ними, тонкие щиколотки, узкие ступни. Всё это по отдельности очаровывало, сопряженное же в гармонии било наотмашь через глаза - прямо в сердце.
Пребывая в страхе от того, что она окажется иллюзией, химерой сотканной из тумана и сумерек, К. стал пить глазами её лицо. Он должен запомнить его. Там было, что запоминать, даже если бы она была одета в закрытое платье, а не в дождевые капли. Под сенью нелепой панамки и платиновых взъерошенных волос милый - непременно милый округлый лоб, брови - лунными серпиками; длинные - отсюда в бесконечность, ресницы, спокойный взгляд серых, будто светящихся изнутри глаз, изогнутый в таинственной полуулыбке, натянутый купидонов лук карминовых губ, пленительный подбородок. "Почему лоб - именно милый, а подбородок - пленительный? Выражения, однако. Но так ей эти слова подходят. Как это всё в ней сочетается... Невинность какая-то и глубокая, всё познавшая улыбка. Господи, я думаю, как герой какого-то эротоманского романа. Причём написанного этой - утренней хабалкой, как её там, Вероникой. С глубокого похмелья написанного."
Голова делала своё дело, глаза своё - будто магнитом притянутые скользнули вниз, к тонкому разлёту ключиц, сорвались с них, упали, притянутые гравитацией налитых, тяжёлых, высоких, невозможных - любое славословие их в должной мере не опишет - блистающих дождевыми каплями грудей. Правая была чуть больше левой и это рождало непостижимую гармонию, притягивало, выворачивало наизнанку. "Я запомню эту родинку... и эту тоже... Эти мраморные прожилки под кожей, на правой похожи на устье реки, на левой будто бы иероглифы... И всё это увенчано, украшено, запечатано этими двумя сколками небесных светил. Скажите мне, кто этот белый лист украсил соразмерными кругами? Кто кисть брал в руки? Краски кто мешал? Из снега кто извлёк сияющую розовость рассвета? Кто подарил ей эти две звёзды? Творец, природа, случай иль судьба? О, как блестят на этих коралловых восхолмьях слёзы неба, как, отрываясь, тяжко вниз летят!
И летят, летят бесконечно дождевые капли - падают на мягкие полутени живота, впитываются в изгибы всех этих складочек, этого бугорка впереди, он как маленький барханчик посреди этой песчаной гладкости, надо запомнить и талию, я никогда не видел такой талии, зачем придуманы эти две косточки по бокам, как эфы у виолончели, чтобы с ума сводить, точно, ещё родинка и ещё, и вниз, совсем уже в эти янтарные сумерки, из которых нет возврата. Под эту опушенную сень. Капли там блестят, как роса на траве. Почему это называется "Венерин бугорок"? Потому что она - Венера... Жена, облечённая в свет уличных фонарей... "