Небольшая заводь, укутанная по краям густым кустарником, открывала роскошный вид противоположного берега. Там в утопающей зелени громоздились разноцветные крыши домиков и коттеджей. Широкое полотно реки отделяло два противоположных берега на значительное расстояние, и делало домики совсем крошечными, похожими на игрушечные. Слева река заворачивала и терялась из вида, справа же всё зеленело небольшим, но частым сосновым лесом.
Противоположный берег притягивал взгляд, прохлада воды успокаивала. Купальный сезон давно закончился, но люди приходили постоянно, чтобы побыть в спокойствии, уединении, постараться заглянуть в себя. За спиной оставался шумный городок и дачный, богатый на цветочные ароматы поселок. Всего за несколько десятков километров гудела столица, а здесь на тихом берегу, в смешанном леске и большой поляне господствовал такой покой, неповторимое тихое упоение родиной, красотами средней полосы. Приходя сюда человеку больше не хотелось к знойному солнцу и мохнатым пальмам, комфорту пятизвездочных или красотам подводного мира Атлантики. Хотелось сесть на бережок и смотреть на миниатюрные домики вдали, на колыхающееся отражение деревьев в воде, на зеленую осоку и илистый берег.
Джеймс открыл этот заливчик совершенно случайно. Последние недели тоска наваливалась нестерпимой болью. Мысли о сыне не покидали, не давали отдыха гудящему раскаленному рассудку. Мага тянуло в третью параллель с неведомой силой. Оказываясь поблизости, он не мог обойти район, где теперь жил Николас. Граф чувствовал, когда приемный сын возвращается с работы, чем занимается в своём собственном домике в Мякинино, как облагораживает жилище.
Джеймс невольно испытывал зависть. Николас вил своё гнездо, творил свой маленький мирок, наполненный дорогими сердцу вещицами, создавал то, что в дальнейшем будет приносить ему поддержку и успокоение.
Как же Олизону хотелось быть допущенным до этого мирка, оказаться в гостях, поговорить с сыном. Но приблизиться он не смел, наблюдая по вечерам сидя на противоположном берегу. И конечно дома Николаса видеть он не мог, как и его самого, но отлично знал о каждом сделанном шаге, каждом невзначай брошенном соседям слове. Только этим всесильный маг и жил.
Был вторник, начало рабочей недели, да и осень не давала о себе забывать. Когда Олизон пришел на спасительный бережок, там сидела одна художница в сопровождении мольберта и холста. Видя её и раньше на этом месте, Джеймс прошел поодаль и присел на сухую выгоревшую траву.
Заметив его женщина продолжила своё занятие. На полотне минуя время возникала протекающая перед глазами река, а по ней плыл старорусский купеческий корабль с головой сокола на корме и с резным орнаментом на бортах.
Мысли мага, как и прежде, витали вокруг прожитых дней, ясно освещенных присутствием приемного сына.
- Вы еще будете здесь сидеть какое-то время? – послышался незнакомый музыкальный голос.
Джеймс вздрогнул не в силах отодвинуть тяготившие воспоминания.
- Не возражаете, если я напишу ваш портрет, - продолжила обращение художница.
- Меня? – удивленно вскинул взгляд Олизон. – Не понимаю.
Художница мило-виновато улыбнулась.
- У вас очень интересное лицо, - пояснила она. - Я таких раньше не встречала. Так вы не возражаете? Я не побеспокою вас, обещаю.
- Не возражаю, - усмехнулся Джеймс. – Попробуйте.
Женщина перенесла свой мольберт ближе и, не проронив больше ни слова, принялась за работу. Она не отвлекала позировавшего, не просила повернуться или наоборот замереть без движений. Она будто бы и не смотрела на него, словно продолжая писать прежнюю работу.
Граф же временами бросал незаметные короткие взгляды.
Художница удивляла и заинтересовывала.
В Красстране маг знал многих прекрасных художников поименно, но ни один из них не высказывал желания запечатлеть верховного темного на холсте. Страх преобладал над тягой к искусству. Отвлечься на постороннее удалось ненадолго. Олизон спиной почувствовал появление на поляне ведущей к берегу третьего человека.
Ни говоря ничего портретистке, Олизон поднялся с травы и подошел к стоящему у самой кромки воды молодому человеку.