- Долго собираешься следить за мной? – отстранено спросил тот. Холодный равнодушный тон успокаивал и одновременно настораживал.
- Я не слежу, - грустно возразил Джеймс.
- Две недели изо дня в день, - бесцветно продолжал Николай, - ты находишься поблизости. Я оставил тебя, не в силах больше видеть. Я ушел так далеко, как только было возможно. И ты меня настигаешь. Зачем?
- Мне невыносимо без тебя, - понимая, что честность выступает против него, всё равно признался Олизон.
- А мне с тобой, - холодный тон больно ранил, казалось бы давно зачерствевшее сердце. – Оставь меня, - сухо попросил Николай Ростов, и ушел по берегу ни разу не оглянувшись.
- У вас всё в порядке? – участливо спросила художница спустя двадцать минут.
- Нет, - ответил граф и направился прочь от тихого уголка, столько дней приносившего необходимое умиротворение.
Его не было больше недели. Художница смирилась с незаконченностью работы. Лицо незнакомого мужчины зацепило её с первого взгляда. Было в нём столько необычного – волевого, сильного, и вместе с тем трагического и смиренного. Казалось, в его воли было очень многое и, тем не менее, сделать себя счастливым оказывалось неподвластно. В первую очередь художница подметила внутреннее состояние мужчины и только приступив к написанию портрета отметила идеально сформированное аристократическое лицо, усталый взгляд, манеру держать себя. Простыми движениями рук и головы он разительно отличался от других людей, встречающихся художнице по жизни, а она повидала их немало. Было в незнакомце нечто необъяснимое и притягательное. Увидев его однажды, ей очень захотелось сотворить его портрет, и эта мечта не оставляла в покое. Встретившись на берегу еще раз, она не могла упустить выпавший шанс.
Сделалось ужасно обидно, когда мужчина неожиданно покинул берег.
Как тяжко на душе иногда,
Как грустно бывает порою.
Ты ушел от меня навсегда,
И не хочешь общаться со мною.
А я помню тебя, твою стать.
Твою сильную волю и смелость.
И нельзя запрещать мне мечтать,
Не убить в моём сердце ту верность.
И как хочется всё рассказать,
Глядя в очи холодной надежды.
Ты не мог меня бросить опять,
Веря звонким словам невежды.
Как тяжко на душе иногда,
Как грустно бывает порою.
Я не встречу тебя никогда,
И не буду общаться с тобою.
- Вы не только рисуете, но и стихи пишите? – поразился Олизон.
Придя на поляну, он увидел знакомый мольберт, расстеленную на траве бумагу, баночки с красками, флакончики с растворителями. Рядышком лежал блокнот со стихами открытый на последнем. Джеймс поднял его и прочитал. Художница вернулась с реки, в руках у неё находились мокрые чистые кисти.
- Вам в детстве не говорили, что чужое без разрешения брать нельзя, - недовольно наступала художница, забирая блокнот у незнакомца. – Нельзя читать чужие мысли.
- Кто сказал? – улыбнулся вмиг повеселевший граф.
Художница еще пару минут смотрела сердито, но потом спросила добрее:
- Вы надолго?
- Думаю, дорисовать успеете, - пообещал Олизон. – Не сердитесь на меня. Я случайно прочитал ваши стихи.
- И как?
- Мне пришлись по душе, - горько усмехнулся мужчина. – Вполне соответствуют настроению.
- Понятно, - кивнула художница.
- Вы ведь их предназначали мужчине?
- Вам-то какое дело, - она явно не хотела развивать затронутую тему.
- Не так давно я рассорился с сыном, - произнес Джеймс, глядя как на мольберт натягивают чистое полотно, - и он тоже не хочет со мной общаться.
- Тогда, в прошлый раз, вы говорили с ним? – спросила женщина с пониманием в темно – кариях глазах.
- Да.
Она молча приступила к делу. Джеймс сидел на берегу и смотрел на темную речную ленту. Стараясь не думать ни о чем, он всё же незаметно погрузился в сгусток собственных мыслей и воспоминаний. Жизнь не спеша протекала в его сознании подобно раскинувшейся у ног Москва - реке. Так же плавно, бесшумно, никуда не торопясь.