Джеймс увидел на портрете себя и оцепенел.
Изображенное на фоне осенних красок на него смотрело лицо столь знакомое и чужое одновременно.
Необычное свойство картин наполненных внутренним сиянием он уже заметил и ничуть не удивлялся, но то каким светлым был показан он сам… Олизон не находил слов выразить охватившие его в то мгновение чувства. Прямо в глаза ему смотрел совершенно сторонний взгляд, принадлежащий иному человеку. И этот другой словно всепрощающий старец смотрел на мрачного двойника, смотрел глазами невыразимой печали и сожаления. Граф почувствовал, что столкнулся лицом к лицу с собой прежним, жившим когда-то слишком давно. И этот светлейший ненастоящий Джеймс безмолвно вопрошал стоящего перед ним реального живого человека с именем, судьбой и прошлым – ты добился к чему стремился? Доволен ли ты собой? Считаешь, ради подобного стоило жить столько лет? Что есть ты сейчас?
Столкновение с собственным так глубоко запрятанным «я» было слишком неожиданным, ослепляющим и парализующим как удар разряда молнии. Болезненно возвращаясь в реальность граф отметил, что помимо него по залу начали ходить другие посетители. Народ быстро прибывал. И не удивительно. Подобных картин нигде больше не встречалось.
Джеймс посмотрел время, два часа пролетело в галерее как одно мгновение, но картины того стоили. Бросив осторожный взгляд на собственный портрет, будто опасаясь, что вспышка может повториться, он увидел в углу черные завитки авторской подписи. Марина Сармирская.
Олизон отправился на поиски знакомой, которая как он теперь знал, носила имя Марины Сармирской.
Художница рассказывала об одной из работ нескольким женщинам, по-видимому настоящим ценительницам искусства. В классическом элегантном темном брючном костюме цвета спелой черешни она смотрелась намного лучше мельтешившей по залам апельсиновой арт-директрисы.
Освободившись и увидев Джеймса, она сразу направилась к нему.
- Извините, дела не отпускали. Вы не заскучали?
- Ничуть. Ваши творения влияют весьма благотворно. Я могу приобрести одну из картин? – спросил он.
- Разумеется, но если вы не возражаете, мы оставим её до окончания выставки, она займет не более двух дней. Что вы выбрали?
Олизон указал на свой портрет.
Марина виновато улыбнулась.
- Извините, но она не продается.
- Даже мне? – удивился граф. – По-моему у меня есть некое право на неё.
- Правила для всех одинаковы, ваш портрет один из немногих неподлежащих продажи.
- Любые цифры, - невозмутимо проговорил Олизон и, подумав, исправился, - назовите любую сумму, какая вас устроит. Себе вы ещё нарисовать можете.
- Она не продается, - сохраняя вежливость в голосе, но намного тверже возразила художница. – Автор имеет право оставлять полюбившиеся работы себе.
- Чем же я вам так приглянулся? – усмехнулся Олизон, готовый прибегнуть к привычным мерам лишь бы добиться своего. Что поделаешь, он предлагал отдать картину по доброй воле, если нет, то он заберет её по своей.
- Не вы, - поправила Марина, серьезно глядя на нерадивого поклонника её творчества. – Мне дорога картина.
- Дело ваше, - покорно согласился Олизон. – В таком случае позвольте проститься, мне пора идти.
- Обиделись? – расстроившись, спросила женщина. – Но мне действительно не хочется расставаться с вашим портретом. Знали бы вы, сколько трудностей предстало передо мной, прежде чем удалось его закончить.
- Я никогда не обижаюсь, - блестя необычными глазами, ответил граф.
- Вы мне даже имени своего не назвали, - укорила художница, провожая графа до выхода.
- Джеймс, - представился Олизон одним именем. – Не из России, – предугадывая следующий стандартный вопрос, добавил он.
В большой овальный вестибюль первого этажа входила группа молодых людей – высокий брюнет в сопровождении трех подшучивающих друг над другом девушек. Одна, на вид немного постарше остальных, задержалась и остановила на них взгляд.
Джеймс кивком головы поздоровался. Девушка, отправив друзей смотреть картины, подошла к ним.
Удивление испарилось на её лице так же быстро, как и на лице её знакомого.
Что ни говори, граф привык к систематическим встречам с принцессой в огромном городе.