- Пожалуй, я не стану спрашивать, что вы тут делаете, - обратилась Анжелика с неизменной своей доброжелательно-приветливой улыбкой.
- Что можно делать в галерее? – с присущей одному ему утонченной иронией отозвался Олизон. – Только смотреть картины. Вот позвольте познакомить вас с великолепной художницей, Мариной Сармирской.
- Не преувеличивайте, - попросила та.
- Нисколько, - улыбнулся граф. – Мне случайно посчастливилось быть запечатленным её легкой рукой и вот теперь мне не желают отдавать мой собственный портрет.
- Сложно не отдать вам что-то чего вы пожелаете, - усомнилась девушка. – А я Анжелика, старинная знакомая вашего натурщика.
- Такая уж и старинная, - настала очередь улыбнуться и Марине.
- Да уж тринадцать лет как мы знакомы, - проговорил Джеймс в задумчивости.
Как всё же странно на него подействовал портрет. Встреча с принцессой доставила даже некоторое облегчение, словно видя её, он мог успокоить себя, что не все страшные дела свои он успел довести до конца. Есть нечто, что смогло остановить его. И эта «нечто» сейчас стояла перед ним, весело улыбалась и говорила с ним действительно как с давно знакомым привычным человеком.
- Вы когда собираетесь домой, мне поговорить бы хотелось с вами, - сказала Анжелика подтверждая мысли графа относительно привычности их бесед, будто и не были они никогда врагами.
- В городе я пробуду недолго, больше двух дней не задержусь. Где меня найти вы знаете.
Распрощавшись с принцессой и художницей, Джеймс покинул выставочные залы.
Шумный гул резко контрастировал с успевшей стать привычной тишиной галерей. Ветер чувствуя приближение вечера усиливался, влажность наполняла и без того осенний прохладный воздух. Но погода не могла загнать решившего прогуляться графа в теплый светлый номер гостиницы. Олизону необходимо было подумать, почему собственный портрет вызвал в нем столь необъяснимую эмоционально-яркую реакцию.
Из четырех залов первого этажа люди отдавали предпочтения импрессионистам, смогшим наиболее четко передать свои замыслы. Остальным картинам явно не хватало доработки и продуманности, смотрелись они довольно посредственно и скучно. Многие покидали галерею не поднимаясь на второй этаж, не ожидая увидеть там ничего стоящего. А зря.
Второй этаж делился на два одинаковых по размерам зала. Во втором разместились работы московской художницы Сармирской, а в первом выставлялся итальянец, недавно перебравшийся в Россию, Алехандро Дертони. С его картин на зрителя смотрели маленькие светлые улочки провинциальных городков его родины, просторы морских побережий, соборы древнего Рима – всё то, чего не хватало итальянцу в чужом краю, по чему он истосковался душой и сердцем.
Обрадованный такой находкой в виде Дертони Карл купил у него самую дорогую и, наверное, самую изысканную картину с видом на венецианский Гранд-канал. Роскошные дворцы средневековья раскинулись по обеим сторонам от Большого канала. Картина создавала трехмерную иллюзию и затягивала по воде в саму глубь.
- Мама будет в восторге, - признался он своим спутницам.
- Лик, - протянула Алевтина. Лика перевела. В их компании самым разговорчивым оказался швейцарец, а так как Тина не разговаривала и не понимала английского языка, Лике с Линой приходилось быть двусторонними переводчиками. Впрочем, беседа от этого не страдала, а наоборот получалась довольно забавной и оживленной.
- Вот выучу язык и буду сама всё понимать не хуже вас, - твердила Тина, если её не устраивали переведенные фразы, ей почему-то часто казалось, что Гельмут имеет в виду не то, что ей переводят сестры.
- Скорее Карл заговорит на русском, пока ты будешь учить английский, - подсмеивалась Полина над сестрой. Девушка находилась в прекрасном настроении. Галереи и картины для её души были намного ближе, чем бутики и дорогие платья. Чего нельзя было сказать об Алевтине.
- Может мы не пойдем туда? - спрашивала последняя, указывая на оставшийся зал.
- Я хочу посмотреть работы этой художницы, - возразила Анжелика. – Слышала о ней хорошие отзывы.
- О них тут обо всех только хорошее и говорят, - заворчала двоюродная сестра. – Реклама кругом сплошная.
Но очутившись в выставочном зале Марины Сармирской, недовольства Алевтина сразу прекратила.