- Это ничего ещё не значит, - засмеялся маг. – Но не обо всём стоит упоминать вслух. Вам девяносто три, для меня это не секрет.
Лицо художницы вмиг приобрело цвет фарфорового бокала. Она нервно кивнула и отвела взгляд в сторону.
- Вы так и не привыкли к собственному возрасту? – усмехнулся граф. – Пора бы, за целый то век.
- Но ведь это неправильно, - порывисто проговорила Марина, словно собираясь доказывать точку зрения в споре. – Я поняла, что не старею в своё пятидесятилетие, собравшись за одним столом с подругами ровесницами. Их сейчас нет в живых, причем умерли они от старости! Мой муж развелся со мной в семидесятом, назвав ведьмой. Ото всех уходят к молодым, потому что надоедают старые, а мой наоборот устал, что его все называли моим отцом, хотя официально у нас разница всего в восемь лет была. Двенадцать лет назад не стало и его, - с отчаяньем закончила она.
- Так чего вы переживаете? – не понимал Олизон. – Их нет, но главное вы-то есть. Живите, наслаждайтесь жизнью. В чем проблема?
- В том, что это ненормально! – Марина произвела над собой усилия и взяла себя в руки. Заставила успокоиться.
- Так-то лучше, - одобрил Джеймс. – Для вашего измерения долголетие обычное дело.
«Оно нормально для всех миров, где правит магия» закончил мысленно граф. Но собеседница с телепатией знакома не была.
Дождь не утихал до самого утра. Марина не позволила гостю покинуть её дом, пока за окном бушевала стихия. За проведенные вместе часы успели поговорить о многом. Олизон охотно рассказывал о своем мире, но предпочитал ничего не упоминать о себе. Спустя какое-то время Сармирская против своих правил поведала новому знакомому историю своей жизни. Как и откуда судьба забросила её в северный город, Джеймс уже знал, после окончания школы началась великая отечественная и она записалась на фронт младшей медсестрой. После победы собиралась поступать на врача, но на пути к мединституту оказалось художественное училище, заглянув ради интереса, так и осталась там. Вышла замуж за хирурга военного госпиталя, с которым прошла всю войну.
- Сейчас работаю учителем рисования, картины пишу для души, они занимают всё моё свободное время, - Марина печально улыбнулась. – Из родного города пришлось уехать, было слишком много косых взглядов. Здесь хорошо, никто меня не знает, никому дела нет. А что заставляет вас странствовать по столь далеким местам?
Джеймс, привыкший к долгому повествованию, не сразу нашел что ответить.
- То же что и вас из северного городка, - выговорил он неспешно, - дома меня многие знают, иногда хочется побыть одному.
- На берегу реки вы вспоминали о сыне, - вспомнила художница. – Что у вас произошло, почему вы не общаетесь?
- Не считаю возможным говорить на эту тему, - хмуро ответил Олизон.
Воцарилась напряженная тишина. В доверительной доселе беседе была поставлена грубая точка.
Граф почувствовал себя неправым.
- Он мне неродной, - тихо произнес мужчина. – В свое время я скверно поступил с его родителями. Способствовал его неверному представлению о них. Он вырос, узнал правду, понял, что собой представляю я на самом деле и возненавидел. Покинул дом и теперь живет здесь.
- А вы приезжаете в надежде быть прощенным? – сочувственно догадалась Марина.
- Мне не будет прощения, - покачал головой Джеймс. – И это справедливо.
Он поднялся из-за стола, подошел к окну. Далеко за высокими домами начинал пробуждаться рассвет.
- Не справедливо, - возразила Сармирская. – Все ошибаются, не корите себя понапрасну.
Граф хотел сказать, что не корит, но передумав, проговорил:
- Светает, пора идти.
- Я вас обидела? – спросила Марина, понимая, что не следовало начинать этого разговора.
- Нет, просто дождь закончился.
Хозяйка прошла за гостем в прихожую.
Уже в дверях Марина попробовала ободрить Джеймса, сгладить последствия неудавшегося разговора.
- Не теряйте надежды, когда-нибудь сын обязательно простит вас. Иногда мы заблуждаемся, совершаем некрасивые поступки, только близкие рано или поздно прощают нас. Грех не ошибаться, а не видеть свои ошибки.
- Даже если ошибки стали ценою жизни, - надменно поднял брови Олизон, и, перешагнув порог, добавил: - сознание в убийстве ни есть искупления вины.