— А я вырос в захолустной деревушке на восточ-ном побережье, — говорит Цапля. — Даже в нашей глуши мы слышали о вас, о том, что вас невозможно не полюбить, о том, какая вы милая.
Эти слова согревают мне сердце, из глубин памя-ти всплывает смутное воспоминание, хоть я и не уве-рена, насколько оно истинно. Я помню, что у меня в руках плетеная корзина, помню, как служанки, по-вара и стражники наклоняются ко мне, целуют в ще-ку и говорят: «Спасибо, ваше высочество, я буду всег-да хранить ваш драгоценный подарок. Счастливой Белсимеры».
— Блейз явно меня недолюбливал, — шучу я.
Пару секунд друг молчит, словно колеблясь.
— Я тебя любил, — признается он. — Просто ты была такая маленькая, настырная девчонка и посто-янно бегала за мной, требуя тебя поцеловать. Ничего личного, просто в том возрасте я даже собственную мать отказывался целовать.
— Мы на корабле никогда особо не празднова-ли, — признается Артемизия. — Моя мать астреянка, но члены команды из самых разных стран. Если бы мы вздумали отмечать все принятые в их краях празд-ники, то на дело и времени бы не осталось. Это моя первая Белсимера.
— Значит, ты не знаешь историю праздника? — спрашиваю я.
— Кажется, не знаю. Мать научила меня именам основных богов, но она не мастерица рассказывать истории, — замечает Артемизия.
Вначале рассказа я запинаюсь, но постепенно го-ворю всё увереннее и, дойдя до момента, когда Сью-та делает цветы для Глайди, ловлю себя на мысли, что слушаю себя будто со стороны, словно моими уста-ми говорит мама. Повествуя о том, как Белсимера ро-
дилась из любви и дружбы, я чувствую, что по щекам текут слезы.
— Я слышал другой вариант легенды, — тихо го-ворит Цапля. — Белсимера родилась не из упавшей на цветок слезы Глайди, а в тот момент, когда она по-целовала Сьюту.
— Мои родители вечно спорили, то ли Белсиме-ра появилась на свет из раскрывшегося цветка, то ли бутон рос-рос, а потом превратился в Белсимеру, — вставляет Блейз.
— Не могу представить, чтобы твои родители спо-рили, — вырывается у меня. — Они так любили друг друга.
Блейз так долго молчит, что я уже начинаю боять-ся, что мои слова его ранили.
— Отец часто говаривал, будто они с матерью спо-рили именно потому, что сильно друг друга любили. Он говорил, что я пойму его, когда вырасту.
Эти слова больше похожи на признание, чем на рассказ о старом воспоминании, я почти уверена, что он говорит обо мне. К щекам приливает кровь, и я отворачиваюсь, чтобы Блейз не видел моего лица.
Друг кашляет.
— Пока я бродил вне дворца... успокаивался по-сле этого случая с кайзером, я хорошенько поразмы-слил, — вздыхает он. — Насчет дочки Тейна... — Он опять ненадолго умолкает. — Это необязательно, ты была права. — Я чувствую, что он говорит через си-лу, и его слова меня совершенно не радуют — после того, как Кресс показала свое истинное лицо.
— Блейз! — рявкает Артемизия.
— Артемизия! — добавляет Цапля, правда, гора-здо тише.
— Если вы двое назовете мне причину, по которой мы должны убить эту девицу — кроме того, что она
дорога Тео, — я готов вас выслушать. Но мы все зна-ем, что важнее всего прикончить Тейна, и этого бу-дет достаточно. — Сейчас Блейз говорит в точности как его отец, и у меня щемит сердце.
Очевидно, Артемизия хочет возразить, даже Ца-пля сердито пыхтит за своей стеной, похоже, ему то-же хочется убить Кресс. Я жду, что они выскажутся, я отчаянно хочу, чтобы они изложили свои разумные доводы, избавив меня от необходимости признавать-ся в собственной глупости, в своей доверчивости, ко-торая едва нас всех не погубила, однако друзья мол-чат. Я крепко зажмуриваюсь, собираю в кулак всю си-лу воли, чтобы рассказать правду.
— Крессентия думает, будто я соблазняла принца ради получения информации, — признаюсь я. — По-мимо этого она ни о чем не догадывается, но ей из-вестно, что я действую против кайзера, она знает про нас с Сёреном, как знает и то, что я украла у нее жи-вые камни и передала их своим сообщникам. До по-ры до времени она ничего не расскажет кайзеру, по-ка считает, будто я раскаиваюсь в своих поступках. Я заверила ее, что мне очень жаль, что всё кончено. Вот только не знаю, как долго она будет мне верить. Она хочет стать принцессой, и если заподозрит, что я стою у нее на пути... — Я умолкаю, борясь с вне-запно подступившими к горлу рыданиями.
Больно произносить всё это вслух, причем болит не только душа, я испытываю физическую боль: грудь сдавило, в сердце словно вонзили острый кинжал. Не важно, как сильно мне хочется убедить саму себя, что дело в дружбе, верности и чувстве долга, правда на удивление проста: я поставила Кресс выше собствен-ного народа, а она поставила свои амбиции выше ме-ня. Я совершила ошибку и больше подобной глупо-сти не повторю.