Это старинная астрейская колыбельная. Голос де-вушки то и дело срывается, и я понимаю, что она то-же плачет. Не представляю Артемизию плачущей, она ведь такая сильная, так уверена в себе. Неужели она, как и я, думает о своей матери, о том, как та пела до-чери колыбельную? Я почти чувствую, как рука мамы гладит меня по голове, почти ощущаю исходящий от нее аромат цветущего сада.
Цапля тоже начинает петь, его низкий баритон — точно теплая дружеская рука, сжимающая мое плечо, чтобы ободрить.
Кончен день, приходит время
Малым птичкам улетать.
Старым воронам назавтра Срок приходит умирать.
Я не могу сдержать рыдание. Знаю, друзья не пыта-ются ранить меня, они же не знают, никак не могут знать о том, что эти самые слова шептал мне Ампе-лио перед тем, как я его убила. Пел ли он мне эту ко-лыбельную в детстве? Держал ли меня на руках, ука-чивал, пытаясь убаюкать? Мне хочется верить, что так и было.
Наконец начинает петь Блейз, и я едва сдерживаю смешок, потому что он страшно фальшивит, не по-падает в рифму, но всё равно поет, потому что знает: мне нужно это услышать.
Спи дитя, пусть тебе снится Всё, о чем мечтаешь ты. Пусть мечта осуществится, А сегодня просто спи.
Теодосия Айрен Оузза. Имя пронизывает мое те-ло, успокаивает меня. Я повторяю. Его снова и снова, держусь за него, как ребенок за свое любимое одеяло.
Мои слезы иссякают, но я никак не могу перестать дрожать — меня еще долго будет трясти.
— Сёрен, вероятно, вскоре вернется, через день или два, — говорю я наконец. Уверенности в моем голосе намного больше, чем в душе. — Как только он приедет, мы перейдем к последней части наше-го плана. В своем последнем письме я рассказала ему о смерти его матери, и принц, несомненно, выступит против отца. Даже если он не станет делать это пу-блично, уже через час о случившемся будет знать весь дворец. Вам нужно будет выбрать какого-то страж-ника, которого обвинят в убийстве, лучше одного из ближайших охранников кайзера. Цапля, ты оторвешь клочок ткани от его рубашки, возьмешь его меч, ре-мешок для волос — что угодно, чтобы эта улика без-ошибочно указала на него, а значит, и на кайзера.
— Думаю, мне понравился тот тип, который ко-мандовал солдатами, вытащившими вас из посте-ли сегодня ночью, — заявляет Цапля. Голос его тих и спокоен, но в нем чувствуется угроза.
— От всего сердца одобряю твой выбор, — говорю я, потом поворачиваюсь к стене Артемизии.
— Артемизия, отправляйся в кипарисовую рощу и проверь, не вернулась ли твоя мать из Вектурии.
Мгновение девушка не отвечает, и я жду, что она сейчас возразит или отпустит какое-то насмешливое замечание, но вместо этого она говорит:
— Да, моя королева.
Она впервые назвала меня так, не сдабривая свой тон сарказмом.
Я перевожу дух.
— Итак, сразу после того, как Сёрен бросит вызов отцу, я его убью. — Мой голос не дрожит, хотя от этих слов у меня внутри всё сжимается. Израненная после наказания кайзера спина болит, и мои чувст-ва к Сёрену кажутся не такими важными, как рань-ше. Я смогу это сделать, говорю я себе и почти в это верю.
— Как? — тихо спрашивает Блейз. Вопреки обык-новению, в его голосе нет и следа сомнения, он про-сто хочет знать, что я задумала.
Прикусив губу, я зарываюсь еще глубже под оде-яло, как будто это поможет прогнать воспоминания о том, как открыто улыбался Сёрен во время прогул-ки на лодке, как он обнимал меня, и как в его объ-ятиях я чувствовала себя в безопасности впервые за десять лет, как он смотрел на меня понимающим взглядом.
— Он мне доверяет, — отвечаю я наконец, нена-видя себя за каждое слово. — Он и понять ничего не успеет.
Медленно, постепенно дыхание друзей выравнива-ется, становится глубоким и спокойным, но я не мо-гу присоединиться к ним в стране сладких сновиде-ний — уверена, ничего хорошего меня там не ждет, и уж точно я не увижу во сне «страну чудес». Мне приснятся только кошмары: мясистые руки кайзера, кнут Тейна, кровь Ампелио, безжизненные глаза ма-тери.
Дверь комнаты тихо открывается, и внутрь, отки-дывая капюшон, проскальзывает Блейз. Следовало бы попросить его уйти, ведь если его здесь застанут, всё
погибло. Он и сам это знает, и мы оба молчим, по-ка друг снимает плащ и ложится на кровать рядом со мной. Блейз протягивает ко мне руки, и, секунду по-колебавшись, я прижимаюсь к нему, кладу голову ему на грудь, держусь за него, как за спасительный якорь, словно он один удерживает меня в этом мире. Он обнимает меня бережно, стараясь не задеть изранен-ную спину.
— Спасибо, — шепчу я.
Он вздыхает, и волосы у меня на макушке слегка шевелятся от его дыхания. Я поднимаю голову и смо-трю ему в лицо. В бледном лунном свете темно-зеле-ные глаза друга призрачно поблескивают, а бледная полоса шрама резко выделяется на темно-оливковой коже. Я провожу по выпуклому рубцу большим паль-цем, и Блейз вздрагивает, а потом притягивает меня ближе.