— Что случилось? — спрашиваю я.
Он качает головой.
— Ты не захочешь слушать эту историю, только не сейчас, после... — Он умолкает, как будто не может подобрать слова.
— Пожалуйста.
Блейз ерзает и смотрит куда-то поверх моего плеча.
— На рудниках существуют нормы выработки, — говорит он, помолчав. — В день ты должен добыть определенное количество камней, и если их вес не соответствует установленной норме, тебя лишают ужина. На следующий день ты скорее всего опять не выполнишь норму, на голодный-то желудок. Не слишком справедливая система, но это подхлестыва-ет заключенных, они всё время стараются сдать боль-ше камней. Если не выполняешь норму три дня под-ряд, тебя сажают в камеру, которая находится глубоко под землей, так глубоко, что забываешь, каково это —
дышать свежим воздухом. — Голос друга начинает дрожать, но он кашляет и продолжает: — Большин-ство людей, которых отправили в такую камеру, вы-ходят оттуда другими. Нахождение на большой глу-бине. .. как-то воздействует на человека, это всё равно что провести в рудниках несколько лет, но этот срок сжимается до пары дней. Обычно оттуда людей от-правляют прямиком на казнь.
— Но тебя не отправили, — тихо говорю я.
Блейз качает головой.
— Мне было лет десять или около того, и был один человек, лежанка которого находилась рядом с моей. Ярин. Ему было примерно столько же лет, сколько моему отцу... в общем, он заболел. От рудничной пыли он страшно кашлял и сильно ослаб. Он часто не мог сдать положенную норму, но никогда три ра-за подряд. Мы всегда делились с ним пайками, если он оставался без ужина; это было непросто, потому что порции и так были мизерные, но... Что еще мы могли сделать? Мы все знали, что, если его отправят в камеру, он уже к нам не вернется.
Охранники тоже это знали, и по злобе своей полу-чали удовольствие, наблюдая, как мы выбиваемся из сил, им нравилось нас бить, а больше всего им нра-вилось отводить людей на казнь. Ярин был для них легкой мишенью. Я не раз видел, как они сбрасывали с весов часть принесенных им камней, чтобы лишить беднягу вечернего пайка. Кейловаксианцы настоящие чудовища, да ты и сама это видела.
При мысли о кайзере я не могу не согласиться с другом, но, вспоминая о Сёрене и Кресс, внутрен-не протестую.
Блейз продолжает.
— Однажды Ярин два дня подряд лишился ужи-на, и я знал, что и на третий день он не сдаст поло-
женную норму. Кашель его усилился, и он то и дело вынужден был останавливаться, чтобы перевести дух. Дело шло к вечеру, а Ярин не набрал еще и полови-ны нужного количества. — Блейз сглатывает. — Но я набрал. Надсмотрщики не спускались вместе с нами в шахты, боясь подхватить рудничное безумие, захо-дили внутрь на несколько минут — в начале и в кон-це смены. Перед самым концом смены, прежде чем охранники пришли за нами, я пересыпал свои камни в мешок Ярина. Он, конечно, пытался меня остано-вить, но не успел — пришли стражники.
Когда дошло до взвешивания, Ярин набрал поло-женную норму, хотя стражники и скинули с весов пригоршню камней, а я, разумеется, не набрал. Вот только охранники к тому времени уже довольно дол-го за нами наблюдали и знали, что я ни разу не при-нес меньше камней, чем положено. Они догадались, что я помог Ярину, хоть и не могли этого доказать. Я думал, они убьют меня, но они поступили гора-здо хуже: перерезали Ярину горло кинжалом, прямо у нас на глазах, а меня бросили в подземную камеру. Позже я узнал, что они продержали меня там целую неделю, но в то время я потерял счет часам и дням. Когда сидишь там, внизу, один в темноте, день кажет-ся годом, а минута тянется, как несколько часов. Ког-да они наконец пришли за мной, я сидел, забившись в угол, и царапал стену ногтями. Наверное, я пытался таким образом выбраться наружу, но сам я ничего не помню. И у меня была эта отметина. — Он указыва-ет на шрам. — Метка вроде волос Артемизии.
Я провожу пальцами по его щеке. Несмотря на то что в комнате прохладно, рубец горячий^ касаясь его, я ощущаю пульсацию, она отдается во всем теле, как будто внутри меня бьется второе сердце. Исходящая от шрама сила притягивает меня, наполняет мысли
приятным гулом, как будто у меня в руках живой ка-мень. Эта сила пугает меня, и я невольно отдергиваю руку, но Блейз сжимает мои пальцы и удерживает на месте. Он пристально смотрит мне в глаза, и я не мо-гу отвести взгляд.
— Чувствуешь, да? — спрашивает он.
— Это огромная сила, — бормочу я, пытаясь не показывать, что мне не по себе. Не помню, чтобы от шрама Ампелио исходила такая энергия, и не слыша-ла, чтобы подобное случалось с остальными Защит-никами. Я пытаюсь придать голосу уверенности. — Глайди тебя благословила, она знала, что даже тогда ты был очень сильным. Твой отец гордился бы тобой.