Хоа до сих пор не вернулась, поэтому я заново по-крываю лицо слоем пудры, пряча темную кожу своей матери. После того как Ампелио произнес мое насто-ящее имя, оно тяжело ворочается на языке, мне хо-чется услышать его еще раз, хочется самой его про-изнести, навсегда стереть из памяти «Тору», но я не осмеливаюсь.
Теодосия, Теодосия, Теодосия.
Во мне что-то просыпается. Это не мой дом, я не приз для кейловаксианцев; я недовольна столь мило-стиво дарованной мне жизнью.
Ампелио уже не может меня спасти, но я не дам его жертве пропасть втуне. Я должна сама найти путь к спасению.
КОРОНА
Кайзер прислал для меня платье: цвета бледной ки-новари, без рукавов, с открытой спиной; оно по-хоже на свободные, простые хитоны, которые носил мой народ до Завоевания. Как ни странно, в послед-ние годы эта астрейская мода распространилась в сре-де молодых кейловаксианских аристократов в проти-вовес их собственным тяжелым бархатным одеждам. Впрочем, вряд ли кайзер хотел порадовать меня мод-ным нарядом, скорее, он выбрал этот фасон потому, что платье открывает мои плечи и спину, так что пре-красно видны покрывающие их шрамы. Они словно говорят: Астрея побеждена, Астрея сломлена, Астреи больше нет.
Я безмерно стыжусь красных, вздувшихся рубцов, перепахавших кожу на спине; по ним, как по карте, можно проследить каждое астрейское восстание. Будь то потопленный астрейскими пиратами корабль кей-ловаксианцев, мятеж на рудниках или раб, осмелив-шийся плюнуть на своего хозяина, — всё это высека-лось на моей коже. Теперь моя спина уродлива, чудо-вищна и служит постоянным напоминанием о том, кто я есть. Однако сейчас, сидя перед зеркалом, пока Хоа заплетает мои волосы, я не испытываю ни капли
стыда, напротив, в моих жилах вскипает обжигаю-щая ненависть, она заполняет всё мое существо, точ-но вода из стремительно тающей глыбы льда. Я так долго ее подавляла, что теперь, дав ей волю, ощущаю безудержное злое веселье. Пока что моя злость ни на кого не направлена, но это легко исправить: следует пустить ее в нужное русло. Мне требуется план дей-ствий.
Правда, есть одна существенная загвоздка: в этом замке я отрезана от мира, и опереться тут не на кого. Все сведения о внешнем мире я получаю, подслушав болтовню придворных, через десятые руки, поэтому никак не могу определить, какая часть услышанно-го является правдой. В капитолии есть астрейцы, но все они рабы, причем большинство их моложе меня, они недоедают и поэтому слабы. И хоть я и ненави-жу себя за подобные мысли, не уверена, что могу им доверять.
Есть еще Тейн. При одной мысли о нем на меня вновь накатывает тошнота, но если кто и знает что-то о восставших астрейцах, так это он, с этим не поспо-ришь. Возможно, Кресс что-то слышала от отца, вот только ее мало волнует всё происходящее за предела-ми дворца, так что вряд ли она запомнила что-то важ-ное. Нет, мне придется сегодня вечером самой пого-ворить с Тейном, даже если находясь рядом с ним, я опять чувствую себя шестилетней девочкой и слов-но наяву вижу, как он перерезает моей матери горло.
Уверена, Тейн тоже не слишком-то меня жалует, но если он будет проходить мимо, пока я буду болтать с Кресс... Можно испуганно округлить глаза, заго-ворить с ним дрожащим голосом, дескать, меня до дрожи в коленях путает перспектива наличия у Ам-пелио сторонников, которые могут попытаться на-пасть на дворец и отбить меня силой... Тогда Тейну
волей-неволей придется что-то на это ответить. Ско-рее всего он заявит, что никаких мятежников больше не осталось, но при всем своем воинском искусстве врать Тейн не умеет.
Кресс как-то раз упомянула, что, обманывая, ее отец краснеет, и это заметно, несмотря на густую светлую бороду, закрывающую половину его лица; в такие моменты он пристально смотрит собеседни-ку в глаза, и у него раздуваются ноздри.
В любом случае мне нужно выяснить, как обстоят дела с восстанием.
Хоа собирает мои волосы на макушке и закрепля-ет заколкой; служанка смотрит в зеркало, встречается со мной взглядом, и на миг я готова поклясться, что она читает мои мысли, как открытую книгу. Женщи-на щурится, но потом отводит глаза, заплетает по-следнюю косицу и закалывает шпилькой.
В дверь стучат, а уже в следующую секунду входит, не дожидаясь разрешения, служанка, неся в руках зо-лотую шкатулку.
Последний штрих, завершающий мой туалет.
В шкатулке лежит корона, точная копия той, что носила моя мать: сотканный из языков пламени ве-нец, перечерчивающий лоб и возвышающийся на не-сколько дюймов, так что кажется, будто языки пламе-ни лижут воздух.