Я внимательно всматриваюсь в лицо Крессентии, жду ее реакции, но она и бровью не ведет. Она чита-ет меня, как один из своих любимых стихов, и я знаю: она видит, что мое безразличие напускное. Неудиви-тельно: мы с ней всегда хорошо друг друга понимали. Только на этот раз я впервые не могу угадать, о чем она думает. Передо мной стоит незнакомка.
— Отказавшись убить тебя, отец в первый и в по-следний раз в жизни нарушил приказ, — холодно говорит Крессентия. — Кайзер хотел твоей смерти. Отец предложил сохранить тебе жизнь ради возмож-ности использовать тебя в будущем, и не ошибся, но на самом деле он пощадил тебя вовсе не из-за этого. Как-то раз он признался мне, что, посмотрев на тебя, увидел меня. Выходит, в тот день он совершил вели-чайшую ошибку в своей жизни.
Я помню, как Тейн оттаскивал меня от тела мамы, и как я изо всех сил цеплялась за ее платье. Помню, как он отнес меня в другую комнату, как что-то при-казал своим солдатам на грубом, лающем языке, ко-торый я в то время не понимала. Помню, как он на
плохом астрейском спрашивал меня, не хочу ли я есть и пить, помню, что из-за рыданий я не могла ему от-ветить.
Я запихиваю это воспоминание в дальний угол па-мяти и снова сосредотачиваю всё внимание на Кресс. Она стоит передо мной и ждет... Чего? Сочувствия? Извинений?
— Несомненно, это извиняет твоего отца за все те жестокости и бессмысленные убийства, которыми он себя запятнал, — говорю я. — Я не потеряла бы сон из-за его смерти, даже если бы это была последняя ночь в моей жизни.
Губы Крессентии сжимаются в тонкую линию. По-молчав, она спрашивает:
— А меня за что?
У меня вырывается смешок.
— За что? — повторяю я. Вопрос удивляет меня до глубины души.
— Я была твоей сердечной сестрой.
Раньше эти слова казались мне ласковым именова-нием, но сейчас они мне отвратительны.
— Ты выдала бы меня кайзеру, как только я переста-ла бы вести себя угодливо и предупредительно. Я не была твоей сердечной сестрой, Кресс. Для тебя я бы-ла просто любимой рабыней, но стоило мне забыть свое место, ты тут же щелкнула кнутом и указала мне, кто из нас двоих главный.
Наконец-то. Крессентия ощутимо вздрагивает. Она носит личину незнакомки, однако на миг эта ма-ска треснула, но этого оказалось достаточно, чтобы напомнить мне, как близки мы с ней были когда-то и как бесконечно далеки сейчас. Впрочем, Крессен-тия быстро берет себя в руки и снова глядит на меня холодными серыми глазами, а ее лицо опять засты-вает, сделавшись похожим на серую каменную маску.
Поддавшись порыву, я хочу снова пробиться через возведенную ею стену, даже если это вызовет лишь ярость и ненависть — всё лучше, чем эти холодные, пустые глаза.
— Возможно, Тора была твоей сердечной се-строй, — признаюсь я. — Милая, услужливая Тора, которая никогда ничего не хотела для себя. Слом-ленная Принцесса пепла, полностью зависевшая от тебя, потому что никого другого у нее не было. Но это не я.
Глаза Крессентии вспыхивают, челюсти сжимаются.
— Ты — чудовище, — выплевывает она с неожи-данной яростью.
Теперь уже я вздрагиваю.
— Я — королева, — мягко поправляю я, хотя в глу-бине души задаюсь вопросом: может, я и то и другое? Возможно, все правители вынуждены порой совер-шать чудовищные поступки, чтобы выжить.
«А моя мать не была чудовищем», — шепчет тихий голосок у меня в голове. Я не обращаю на него вни-мания. Верно, мама не была чудовищем, но кайзер прав: в итоге ей перерезали горло, а ее страну завое-вали. Блейз тоже был прав. Моя мать могла себе по-зволить проявлять доброту, потому что жила в спо-койном мире, в мирные времена. Я же не могу по-зволить себе такую роскошь.
— Зачем ты пришла сюда, Кресс? — тихо спраши-ваю я.
Она зло щурится, и я жалею, что назвала ее этим ласковым именем. Мы больше не друзья, и мне сле-дует об этом помнить. Да и Крессентия не забудет.
— Хотела в последний раз увидеть твое лицо, пока ты еще жива, Принцесса пепла, — шипит моя быв-шая подруга. Она шагает к разделяющей нас решет-ке, прижимается к ней лицом и хватается за железные
прутья. — Хотела, чтобы ты знала: завтра я буду на-блюдать за твоей казнью. Когда прольется твоя кровь и ты услышишь радостные крики толпы, знай: мой голос будет самым громким. И однажды, когда я ста-ну кайзериной, я сожгу дотла всю твою страну вме-сте со всеми живущими в ней людишками.
Эта злоба так меня пугает, что мне стыдно при-знаться в этом самой себе, поэтому я пускаю в ход по-следний, самый весомый аргумент.
— Даже если Сёрен женится на тебе, ты всегда бу-дешь знать правду.
Крессентия замирает.
— Какую правду?
— Сёрен всегда будет жалеть, что ты — это не я, — отвечаю я и злобно усмехаюсь. — Ты закончишь, как кайзерина Анке, станешь одинокой, безумной стару-хой, которая окружена призраками.