Теперь я стою на помосте в центре капитолийской площади, а собравшийся вокруг народ глумится — и кейловаксианцы, и астрейцы. Все выкрикивают оскорбления, желают мне смерти — даже Сёрен. Даже Блейз. Я слышу, как палач у меня за спиной вытаски-вает из ножен меч, но, обернувшись, вижу Кресс — она обеими руками сжимает меч своего отца.
Шея Крессентии черна, как уголь, кожа на лице и руках серая, волосы седые. На голове у нее побле-скивает корона моей матери. Кресс взирает на меня с ненавистью, ее губы кривятся в жестокой усмеш-ке. Кто-то толкает меня, заставляя упасть на колени, и Крессентия приближается ко мне своей грациоз-ной походкой.
Она наклоняется, мягко касается моего плеча и смо-трит мне в глаза.
— Ты — моя сердечная сестра, ягненочек, — шеп-чет она и улыбается еще шире. Зубы у нее острые, как шипы.
Крессентия целует меня в щеку, как делала много раз, но на этот раз у меня на щеке остается что-то те-плое и липкое, как кровь. Кресс встает, поднимает меч высоко над головой, и клинок описывает в воздухе дугу, красиво поблескивая на солнце.
Время замедляется, и я понимаю, что даже сейчас у меня нет ненависти к Крессентии. Мне ее жаль, и я ее люблю.
Закрыв глаза, я жду, когда меч опустится мне на шею.
* * *
Я просыпаюсь в холодном поту и больше уже не могу заснуть. События вчерашнего дня давят мне на плечи тяжким грузом, и всё же они уже позади. Мышцы болят, но это лишь напоминание о том, что я жива, что пережила еще один день — хотя не всем повезло так, как мне. Элпис, Оларик, Хилла, Санти-но. Я возношу безмолвную молитву богам, прося их принять погибших как героев, каковыми они и явля-ются.
Лежащий рядом со мной Блейз дергается и хму-рится во сне, крутит головой и стонет. У меня сжи-мается сердце. Даже во сне бедняга не находит покоя.
Перекатившись на бок, я прижимаю растопырен-ную пятерню к груди друга. За последние два меся-ца он немного набрал вес, и всё равно ребра выпира-ют и прощупываются сквозь одежду. Блейз еще какое-то время мечется во сне, но я держу руку у него на
груди, и он постепенно успокаивается, черты его ли-ца разглаживаются. Теперь он опять напоминает мне мальчика, которого я знала в прошлой жизни, до то-го как наш старый мир рухнул.
Я потеряла столько дорогих мне людей, наблюда-ла, как меркнет свет в их глазах; я их оплакивала и за-видовала им, я ни на минуту не переставала по ним скучать.
Ни за что не потеряю еще и Блейза.
У меня за спиной раздается какой-то шорох, и, от-вернувшись от Блейза, я вижу, что на меня, полупри-крыв глаза, в упор смотрит Сёрен.
Мне так больно видеть его связанным и сбитым с толку, что я не могу дышать от стиснувшего грудь чувства вины. Потом в памяти всплывают слова Ар-темизии: «То, что мы делаем ради выживания, нас не побеждает. Мы не извиняемся за эти вещи». Я не мо-гу извиняться за то, что сделала.
— Хоть что-то из всего этого было настоящим? — спрашивает принц, нарушая неловкое молчание.
Лучше бы он дал волю гневу, наорал на меня или попытался пнуть — тогда мне было бы легче, но Сёрен глядит на меня так, словно я своими руками его убила. Он, конечно, славный кейловаксианский воин, но прямо сейчас передо мной просто юноша с разбитым сердцем.
Наверное, следовало бы ему солгать, смягчить удар, чтобы нам обоим было проще это пережить. Пусть ненавидит меня, и тогда, возможно, однажды я тоже смогла бы его возненавидеть. Вот только я не могу продолжать ему врать.
— Каждый раз, глядя на тебя, я вижу его, — произ-ношу я. Вот так, добей его, ударь побольнее. Почему мое собственное сердце так болит?
Руки Сёрена сжимаются в кулаки, и на миг я пу-гаюсь, как бы он не разорвал связывающие его путы, словно соломинки, однако веревки толстые и креп-кие. Принц смотрит на меня, и его голубые глаза по-блескивают в тусклом свете.
— Это не ответ на мой вопрос.
Я крепко прикусываю нижнюю губу, словно боясь, что слова хлынут наружу неудержимым потоком.
— Да, — наконец признаюсь я. — Было и что-то настоящее.
Сёрен мгновенно смягчается, складка у него между бровями разглаживается. Он качает головой.
— Мы могли бы всё исправить, Тора...
— Не называй меня так! — рявкаю я, потом спох-ватываюсь — не разбудить бы Цаплю и Блейза. Мне бы не хотелось, чтобы друзья слышали этот разговор. Я понижаю голос и говорю, печатая слова:
— Меня зовут Теодосия.
Сёрен качает головой. Похоже, для него разница невелика — подумаешь, одно имя или другое, — од-нако для меня в этом имени заключается целый мир.
— Хорошо, пусть будет Теодосия. Ты же знаешь, я на твоей стороне.