Конечно, кайзерина намного лучше кайзера, и всё же я не уверена, что при виде нее испытываю бла-годарность. По крайней мере я знаю, чего ждать от кайзера, понимаю правила его игр, даже при том, что он постоянно их меняет. Однако я даже представить не могу, что может потребоваться от меня кайзери-не; к тому же я боюсь смотреть на нее, потому что это всё равно что заглядывать в собственное будущее, если оно сложится по наихудшему сценарию. Сколь-ко пройдет времени до тех пор, пока мои глаза не ста-нут такими же пустыми и безразличными?
Думаю, будущее кайзерины Анке было предопре-делено еще с того дня, когда она впервые прибы-ла во дворец после Вторжения — молодая женщина лет двадцати пяти, с гладкой, нежной кожей и коп-ной золотистых волос; за ее руку цеплялся семилет-ний Сёрен. Она вздрогнула, когда кайзер поцеловал ее в щеку в знак приветствия, а глаза ее лихорадочно обшаривали зал, и я сразу распознала этот отчаянный взгляд. Супруга кайзера искала кого-то, кто придет ей на помощь, и не находила.
— Оставьте нас, — говорит кайзерина Анке. Голос у нее лишь немногим громче шепота, и всё же страж-ники повинуются и закрывают дверь со стуком, кото-рый отдается в полупустой комнате гулким эхом. — Надеюсь, твоя спина повреждена не очень сильно и ты сможешь, наконец, встать? — спрашивает она.
Я поспешно поднимаюсь, мимоходом расправляя складки платья. Комната большая, но обстановки тут
немного. Вдоль одной стены расположены в ряд пять огромных окон, но они занавешены тяжелыми што-рами из красного бархата, почти не пропускающими свет. В комнате множество горящих свечей, начиная от самой большой, в массивном напольном подсвеч-нике, стоящем у двери, и заканчивая десятками све-чек толщиной с мой большой палец, сгрудившихся на широком, низком столе в центре комнаты. Све-чи в тяжелой медной люстре под потолком тоже за-жжены, и всё же в помещении царят полумрак и уны-ние. Вокруг стола в беспорядке расставлены несколь-ко стульев, диванов и кушеток — все они обтянуты красным бархатом, ножки и подлокотники у них по-золочены. Несмотря на множество горящих свечей, здесь очень холодно.
Когда эта комната была гостиной моей матери, она выглядела совершенно по-другому. Я помню залитое светом помещение, солнечные лучи, проходя сквозь цветные витражи окон, раскрашивали стены причуд-ливыми узорами, а на полу лежал огромный мягкий ковер. Перед камином стояли полукругом удобные кресла — в конце дня мама часто сидела у огня вместе с ближайшими друзьями и советниками. Воспомина-ния довольно расплывчаты, но я помню смех мамы и Ампелио, кубок с красным вином в ее руке, помню, как играла на ковре со своими игрушками. Помню, как Ампелио что-то шептал маме на ухо, а она клала голову ему на плечо. Не знаю, настоящее ли это вос-поминание или просто игра воображения, но, пола-гаю, это уже не важно. Всё равно теперь не у кого это узнать.
На мгновение зажмурившись, я прогоняю эту мысль и заставляю себя сосредоточиться на кайзери-не Анке. Я никогда еще не стояла так близко к ней, если не считать официальных приемов, — в такие
моменты от кожи женщины исходил запах кремов, косметики и каких-то лекарств. Время не пощадило ее, сделав ее лицо похожим на оплавленную свечу, истончив некогда пышные волосы. Красное шелко-вое платье искусно сшито и богато украшено, но ви-сит мешком на худом теле, а кожа ее рук кажется жел-товатой. Супруга кайзера еще молода, ей сейчас не больше тридцати пяти лет, однако она выглядит на-много старше, не помогает даже охватывающее шею ожерелье из водных камней.
— Ваше величество меня вызывали?
Кайзерина бросает на меня оценивающий взгляд, ее маленькие глаза с молочно-белой радужкой ос-матривают меня с ног до головы. Она поджимает губы.
— Я подумала, что лучше всего нам поговорить без свидетелей, прежде чем ты совершишь какую-ни-будь глупость, — заявляет она. Меня поражает то, как сурово звучит ее голос: в те редкие моменты, когда кайзерина Анке что-то говорила на публике, голос ее звучал едва слышно и нежно, как у ребенка.
Я наконец решаюсь осмотреть комнату вниматель-но: тут нет никого, кроме нас, никто не притаился за креслами и столом; у меня за спиной тоже никто не стоит, охранники и мои Тени остались по ту сто-рону толстой двери. Кайзерина говорит очень тихо, вряд ли кто-то снаружи ее услышит, и всё же у меня неприятно сжимается желудок.
— Не понимаю, о чем вы говорите, ваше величе-ство.