Будь у меня плавники вместо ног, я могла бы уплыть в океан, и там люди кайзера ни за что бы ме-ня не нашли. Там, на глубине, я могла бы петь пес-ни тем, кто попытался бы мне навредить. Я была бы в безопасности. Крессентия, с детства окружен-ная заботой и любовью, считала сирен свирепы-ми и ужасными, но всё равно невероятно очарова-тельными. Полагаю, в этом и разница между нами: Крессентия грезит о любви, а я предпочитаю разру-шение.
Холодными зимними днями няня Кресс отводи-ла нас в горячие купальни на нижнем уровне двор-ца, и мы плескались в воде, представляя, что вместо ног у нас плавники. Эти редкие моменты счастья по-могли мне пережить годы унижений и боли. Теперь Крессентия напоминает мне о тех мирных днях, ве-роятно, желая извиниться за тот случай с платьем. Наверное, она вообразила, будто я избегаю ее из-за этого. Если бы всё было так просто.
Через несколько минут после того, как доставили платье, входит Хоа и помогает мне его надеть, лов-ко застегивает ряд малюсеньких крючков на спин-ке, который начинается под лопатками и тянется вдоль позвоночника. Верхняя часть спины откры-та, так что будут видны шрамы, но сегодня я впер-вые отказываюсь их стыдиться. Да, они безобраз-ны, но они — зримое подтверждение того, что я вы-живаю.
«Ты — ягненок в логове львов, дитя, — так мне ска-зала кайзерина. — Ты выживаешь».
Однако одного выживания больше недостаточно.
Хоа надевает на меня бусы и браслеты из ни-тей жемчуга, а также вплетает несколько таких ни-тей в прическу — к ним она прикрепляет золотую ажурную полумаску, присланную Крессентией вме-сте с платьем.
Окинув меня придирчивым взглядом, Хоа до-вольно хмыкает и позволяет мне повернуться лицом к зеркалу.
Оттуда на меня смотрит прекрасная дама — можно подумать, я одна из придворных, явившихся на бал повеселиться, а не живая игрушка кайзера, которую выставляют на всеобщее обозрение, словно трофей.
Конечно, мне всё равно придется надеть пепель-ную корону, и отлетающие от нее хлопья моменталь-но перепачкают платье, но сейчас я чувствую себя красивой.
Опять раздается стук в дверь, и на этот раз я знаю, кто это. Хоа тоже понимает, кто именно явился: она стремительно бросается к двери и забирает у слуги еще одну коробку. Вот и пепельная корона.
Поставив коробку на мой туалетный столик, Хоа осторожно ее открывает, и, пока она стоит ко мне спиной, я вытаскиваю из потайного кармана на вну-тренней стороне плаща кинжал. Горничная с вели-чайшими предосторожностями извлекает из короб-ки корону, а я тем временем втискиваю кинжал в вы-рез платья и прячу под корсажем. Не представляю, что стану делать, если придется воспользоваться ору-жием, но так у меня будет хотя бы иллюзия безопас-ности.
— Осторожно, — шепчет Блейз едва слышно.
— Я знаю, что делаю, — шиплю я в ответ. Навер-ное, это величайшая ложь в моей жизни.
Тени сопровождают меня по дороге на бал, и мне, как никогда, неприятно, что при каждом моем шаге от короны отрываются хлопья пепла. Кайзер бессчет-ное количество раз заставлял меня надевать очеред-ной слепленный из пепла венец, но на этот раз мне еще хуже, потому что я знаю: мои новые Тени всё это видят. Знаю, для них это не меньшее оскорбле-ние, чем для меня. Сейчас мне, как никогда, хочется сорвать с головы этот ужас и растереть в пыль, но от этого не будет никакого толку.
За спиной я слышу приближающиеся шаги и, по-вернув голову, вижу позади только две закутанные в темные плащи фигуры.
— Цапля, — предупреждающе шепчу я, почти не разжимая губ. В коридоре никого нет, но кайзер всег-да наблюдает, ждет, что я допущу промах.
— Я буду осторожен, — отвечает тот, старательно понижая голос. — Простите за поведение Артеми-зии, у нее на рудниках друзья.
— Как и у тебя, полагаю, — замечаю я.
Несколько секунд он молчит. Если бы не шурша-ние плаща, я бы решила, что молодой человек снова отстал и присоединился к двум другим моим «согля-датаям».
— Нет, — говорит он наконец. — Всех, кто был мне дорог, уже забрали. Родителей, сестру, друзей. Мою любимую. Ее звали Леонида, она бы вам пон-равилась, у нее был острый ум. — Он снова умолка-ет, и я понимаю, как трудно ему, должно быть, всё это рассказывать. Мне вдруг приходит в голову, что я ничего не знаю о нем, ведь он так мало говорит, и в основном исключительно по делу. Мне казалось, Цапля так сдержан потому, что не так сильно горит
общим делом, как Блейз, я и даже Артемизия, но сей-час понимаю, что заблуждалась. Просто он слишком сильно любил в прошлом и заплатил за это потерей близких. Я открываю было рот, чтобы произнести слова сочувствия, пообещать отомстить, как пообе-щала Блейзу, когда тот рассказал мне о своих родите-лях, и не нахожу слов.