— Никогда не любила игры, — говорю я, удивля-ясь тому, как ровно звучит мой голос.
Кайзерина смеется.
— У каждого свои игры, ягненочек. Кайзер игра-ет в них во дворце, Тейн — на поле боя, Сёрен — на своем корабле. Даже твои друзья играют... и весьма неплохо.
У меня чуть не останавливается сердце при мысли о том, что кайзерина имеет в виду Блейза, но потом я соображаю, что речь о Крессентии.
— Она станет прекрасной принцессой, — го-ворю я.
— Принцессе и положено быть прекрасной, — ус-мехается кайзерина. — Никто не ждет от них боль-шего, достаточно красоты и грациозности. Ты ведь и сама это знаешь, потому что играла эту роль с ро-ждения. Милая маленькая Принцесса пепла с груст-ными глазами и сломленным духом. А может, не та-ким уж и сломленным.
От слов кайзерины меня мороз продирает по коже, но я стараюсь этого не показывать, делаю вид, что не-верно ее поняла.
— Кайзер так добр, он позволил мне сохранить свой титул.
Кайзерина Анке смеется.
— У кайзера много качеств, и доброта в их число не входит. — Она берет меня за руку, пальцы у нее холодны как лед. — Он всегда выигрывает, потому и стал кайзером.
Меня так и подмывает ответить: «Это потому, что он играет не по правилам». Разумеется, я молчу, од-нако кайзерина, похоже, читает мои мысли.
— Выживи, ягненочек.
Она целует меня в лоб ледяными губами и смеши-вается с толпой придворных; губы у нее черны от пе-пла.
ТЕЛО
Небо уже начинает светлеть, а свет луны — мерк-нуть, когда маскентанц наконец подходит к кон-цу; остаток вечера я провела, прячась по углам в на-дежде, что больше не попадусь на глаза кайзеру. Не знаю, то ли на меня подействовала атмосфера празд-ника, то ли нависшая надо мной угроза кайзера, но сна у меня нет ни в одном глазу, хотя руки-ноги на-лились тяжестью и совсем нет сил. Когда последние гости направляются к главному входу, я машинально иду за ними, готовясь провести оставшиеся до утра несколько часов, ворочаясь в кровати без сна, однако, подойдя к двери, я вижу Крессентию, в руках у нее две дымящиеся чашки с приправленным специями кофе.
При виде подруги на меня накатывает облегчение, но оно быстро тает, стоит мне вспомнить о спря-танном в моей комнате яде и о том, кого им нужно отравить. В голове проносится последний разговор с Блейзом, но я стараюсь об этом не думать.
— Ночь только начинается, — говорит Кресс, ши-роко улыбается и протягивает мне чашку.
Я благодарю ее и делаю глоточек. В Астрее было принято добавлять в кофе мед, корицу и молоко —
слишком сладкое сочетание для большинства кейло-ваксианцев, но Крессентия неизменно приказыва-ет подавать именно такой кофе. Уже не в первый раз я задумываюсь, поступает ли она так из-за пристра-стия к сладкому или потому, что понимает, как для меня важно это маленькое проявление внимания.
Вкус кофе напоминает мне дыхание мамы, когда она целовала меня по утрам, от этого воспоминания хочется плакать, и сердце болезненно сжимается.
Крессентия берет меня под руку и ведет не к глав-ному входу, где толпятся желающие покинуть зал придворные, а к маленькой двери в углу. Доброта подруги действует на меня словно удар ножом в сер-дце, меня гложет чувство вины, которое никак не за-глушить.
— Лучше бы мне лечь спать, Кресс, — говорю я. — Сейчас засну на ходу.
— Именно поэтому я и принесла кофе, — весе-ло щебечет Крессентия, сжимая мою руку. — За всю ночь нам так и не удалось поболтать, Тора.
— Знаю. Ты проявила себя отменной хозяйкой, и мне не хотелось лишать гостей твоего внимания. Но мы поговорим завтра, обещаю.
Крессентия искоса глядит на меня, но не отпуска-ет мою руку.
— Ты на меня сердишься? — помолчав, спрашива-ет она. Голос у нее такой жалобный, что у меня ека-ет сердце.
— Нет, — отвечаю я со смехом. — Разумеется, нет.
— В последнее время ты меня избегала, — наста-ивает подруга. — Целую неделю. И сегодня вечером тоже.
— Говорю же, я плохо себя чувствовала. — Прозву-чало это неубедительно.
— Удели мне всего час, Тора, прошу тебя.
Голос у нее такой грустный, что у меня сжимается сердце, и мне очень хочется согласиться. А почему бы мне, собственно, и не согласиться? Что ждет меня в моей комнате? Очередной спор с Блейзом и Арте-мизией? Цапля, пытающийся выступать в роли при-мирителя? Блейз непременно захочет поговорить о кайзере, о том, что он видел, а я не могу это обсу-ждать. Меня бросает в дрожь от омерзения при одной мысли о том, как тот гладил меня по бедру.
Если Блейз меня об этом спросит, я просто рассы-плюсь на части и потеряю ту малую толику уважения, которую они еще питают ко мне.