Мне хочется завопить, что несправедливо поступа-ют не только со мной, что моя жизнь не идет ни в ка-кое сравнение с жалким существованием других ас-трейцев, которые живут в этом городе, гниют в руд-никах, которые вынуждены были бежать из страны и теперь прозябают в бедности на чужбине.
Я набираю в легкие побольше воздуха, но не кри-чу, хоть мне безумно этого хочется, а заставляю себя смотреть Крессентии в глаза. Я ей не подруга, и ни-когда ею не была, я просто ручной зверек, к которому она привязана, как к низшему существу, — от осозна-ния этой простой истины мне становится так горько, словно я хлебнула энкатрио и теперь сгораю изнутри, превращаясь в груду пепла.
Когда я наконец открываю рот, то говорю спокой-ным, ровным голосом — в нем даже слышится рас-каяние, хотя на самом деле меня распирает от него-дования.
— Как же мне всё исправить? — интересуюсь я.
Именно это Крессентия хочет услышать; она ис-кренне, с облегчением улыбается, потом протягива-ет руку над столом и сжимает мою ладонь.
— Делай то, что от тебя ждут, — говорит она так, как будто просит о сущей малости. Для Кресс это и впрямь пустяк. Она всегда делала то, что от нее ожи-дали, и именно поэтому собирается получить корону. Вот только мы с ней разные, мы живем в двух разных мирах, и ожидания на нас возлагают разные. — Дай
кайзеру то, чего он хочет, и будешь жива до тех пор, пока я тебя не спасу.
Я сглатываю подступившую к горлу желчь. Крес-сентия рассуждает, исходя из лучших побуждений, и от этого вся эта ситуация еще страшнее.
— Ты расскажешь обо всём кайзеру? — спраши-ваю я.
Она выпускает мою руку и слегка кашляет.
— Не представляю, зачем ему об этом знать. Ты оступилась, этого следовало ожидать. Но ведь ничего страшного не произошло, верно? — говорит она так, словно речь идет не об измене, а о разбитой чашке.
— Верно, — соглашаюсь я.
Крессентия кивает, задумчиво сжимает губы, а по-том улыбается, вот только ее улыбкой можно резать сталь.
— Ну, тогда, я полагаю, я могу сохранить всё слу-чившееся в секрете при условии, что всё это прекра-тится. — Она умолкает, делает глоток кофе. Кресс иг-рает в игру, в которой все карты у нее на руках, и она об этом знает. Теперь она раздумывает, сколько хо-чет получить, прежде чем выиграет. — Ты положишь конец своим отношениям с принцем, когда тот вер-нется. По возвращении наследника кайзер объявит о нашей помолвке, и я не хочу, чтобы Сёрен отказал-ся из-за того, что ты станешь вокруг него крутиться.
— Конечно, — покорно соглашаюсь я.
— Что же до остальных... Твои сообщники, кото-рым ты передала мои живые камни... Знаю, это они втянули тебя в эту авантюру, сама бы ты ни за что не решилась на подобное. Эти негодяи сбили тебя с пу-ти истинного, а посему нам придется выдать их кай-зеру. ~
Кресс сочинила собственную версию событий, так что мне ничего не стоит ей подыграть. Это го-
раздо лучше, чем если бы она узнала правду. Крес-сентия не простила бы меня так легко, если бы дога-далась о моих настоящих чувствах к Сёрену или по-няла, что я действовала по собственной доброй воле. Коль скоро она держит меня за ручного зверька, обу-ченного всяким забавным трюкам, с чего бы ей ду-мать, будто остальные станут относиться ко мне по-другому?
— Они покинули столицу, — говорю я. С каждым словом мне становится всё проще лгать Крессентии, меня больше не мучают угрызения совести. Я знаю, что требуется убедить Кресс ради безопасности моих Теней, поэтому я продолжаю. — Они с самого нача-ла поняли, что затеяли безнадежное дело. После то-го, как я отдала им камни, они ушли. Сказали, будто собираются сесть на корабль и отправиться в Гранию, даже предлагали взять меня с собой... но я не смогла.
Губы Крессентии изгибаются в улыбке.
— Рада, что ты осталась. Если бы ты уехала, я ста-ла бы по тебе скучать. — Она берется за перо и опять открывает книгу, но потом снова смотрит на меня. — Так будет лучше для тебя, Тора, в противном случае он тебя убьет, и ты это знаешь.
Слова застревают у меня в горле, и всё же я выго-вариваю:
— Я это знаю.
Кресс улыбается и возвращается к своим стихам. Жизнь для нее вновь прекрасна, она разгладила не-значительную складочку, которая портила общую картину; для нее это так же просто, как сыграть со своим отцом в шахматы. Она только что поставила мне шах и мат, и думает, что игра закончена. Она по-бедила.
Вот только не всё так просто. Я чувствую себя раз-битой на кусочки, склеить которые уже не получится.