Exordium
Экзерг
Царица южная восстанет на суд с родом сим и осудит его,
ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой;
и вот здесь больше Соломона»
Евангелие от Матфея, 12:42
* * *
Обнаружив цель своего паломничества, вестник истончил метафизическую оболочку почти до небытия, просачиваясь в щели между оберегами, образующими барьер; грубая сила была бесполезна — существуют врата, которые она не может открыть.
Вестник опровергал углы, меняя их форму. Не стоило смотреть на это препятствие как на нечто такое, что необходимо уничтожить. Люди изрядно потрудились, стремясь защититься от вторжения, но вестник сумел заразить само сущее психическим вирусом своего присутствия — ради того, чтобы сформировать в материальном пространстве проекцию. А пока он прокладывал себе путь сквозь щели в возможных пространствах. Обычно это было несложно, но сейчас, вложив всю свою силу в единственное место прорыва, он ослабел. Однако не настолько, чтобы не суметь выполнить миссию, ради которой так рисковал. Вестник знал, что анафемы обнаружат его — он не переходил в иную плоскость бытия, а всего лишь маневрировал, используя альтернативное видение окружающих текстур для маскировки. Но сейчас это не имело значения. Когда они поймут, будет поздно — вестник успеет принять форму, которую сможет воспринять несовершенный глаз человека, и передаст послание до того, как будет изгнан.
Портал, напоминающий лёгкую рябь воздуха, изверг в ангар поток испепеляющего пламени. Вестник просочился в материальный мир, утвердился в нём. Осколки изгнанной тьмы стремились убраться от него подальше, затаиться и тем самым спастись он небытия.
Горящие глаза всматривались в огоньки душ мечущихся внизу людей, суетящихся и умирающих. Взрывы генераторов уничтожали людей в фиолетовых вспышках. Его появление обернулось катастрофой и чудовищным осквернением. Люди падали на пол, закрывая головы руками; их глаза и уши кровоточили. Искорёженные взрывами осколки металла разлетались в стороны, калеча и убивая.
Анафемы знали, кто он. Только вестнику было под силу совершить подобное, пронизать пространство и время своим тёмным даром Немногих, отмеченным Стигмой. Только он мог прийти сюда, в самое сердце Доминиона, в самую укреплённую и надёжную цитадель на всей планете. В угрозах не было нужды. Само его появление здесь было достаточной угрозой.
— ...Клио Серас...
Голос, наполненный нечеловеческими интонациями, снова и снова произносил имя, легко перекрывая сигналы тревоги.
— ...Клио Серас! Я чую вонь нашего общего греха! И ты смердишь сильнее прочих анафем своего племени! — Силы его голоса хватило, чтобы убить тех, кто оказался ослаблен болезнями и истощён.
Облачённые в тьму и золото воительницы «Волчьей стаи» стреляли и стреляли, стремясь уничтожить вторгшееся зло. И лишь Клио до конца осознавала характер угрозы — только её Стигма была достаточно глубока для этого. Она стояла в центре хаоса, сжав пальцы на рукояти метаклинка и смотрела на вестника грядущего апокалипсиса, вестника конца человечества и начала новой эры.
И вместе с ней смотрели все остальные — те, кто ещё не погиб и не сбежал. Для многих уцелевших вестник стал последним, что они увидели — разлившаяся огненная ярость выжгла сетчатку и ослепила их. Вестник ликовал — смертные обречены на вечное существование во тьме, узрев напоследок истинное солнце, коронующее его проекцию. Триумф слегка омрачили светофильтры шлемов, которые уберегла «Волчью стаю» от этой участи, но каждая стоящая победа должна быть хоть немного неполной.
Вестник взирал на смертных глазами, видевшими рождение и смерть звёзд, глазами, замечавшими явления столько краткосрочные, что их едва ли можно было назвать существовавшими.
— Клио Серас!
— Я знала, — наконец ответила она. — Знала, что ты вернёшься.
Глава I: Серенада сегментированных лезвий
Подобно прочим великим и грозным правителям, архонта Ксандрию Перро презирали за многое, презирали как враги, так и союзники. Высокая должность Перро предполагал каждодневное принятие решений, от которых зависели судьбы множества людей. Некоторые решения приходилось принимать скрепя сердце. Разумеется, подобные компромиссы между совестью и общественным благополучием не добавляли архонту популярности.