Минерва хотела уйти, но Кадзуо уже заметил её:
— Советница Дюпре! Присоединяйтесь, что проку пить в одиночестве.
Она медлила.
— Не ожидали встретить меня здесь?
— Именно так, Серас-синно.
— Кадзуо. Отбросим формальности хотя бы ненадолго.
Минерва оторопела.
— Я сказала что-то недопустимое? — спросил Кадзуо.
— Нет, я…
— Наверное, я кажусь вам странным. Что это за японец, который предлагает обращаться к нему по личному имени? Пусть это вас не смущает — мне дозволено больше, чем прочим.
Будущий правитель Доминиона, живущий в тени своей великой сестры, встал и поклонился.
— Я считаю, что скромность — истинная добродетель японцев. И даже принцу надлежит демонстрировать её.
— Боюсь, Клио считает иначе.
— Её бунтарский нрав достоин восхищения. Сестра умеет завоёвывать сердца и быть обаятельной. Да вы и сами об этом знаете.
Щёки Минервы покраснели. Заметив её неловкость,
— Что будете пить?
— Виски, — ответила Минерва, устраиваясь на табурете.
— Потом будете рассказывать детям, как будущий тэнно был у вас барменом. — Кадзуо перебрался за стойку.
«У меня никогда не будет детей».
Принц откупорил новую бутылку и наполнил бокалы.
— Кампай!
Они выпили.
— Я вижу, ваш недуг отступил, — заметил Кадзуо.
— Я была на обследовании. Клио смогла частично улучшить моё состояние. Её голос… это нечто невероятное.
— Будьте осторожны. Как говорят в Доминионе, когда Немногие поют, люди умирают. Клио могла бы стать великим целителем. Но предпочла стать воином. Она талантлива во всём, за что берётся. Её мастерство признали даже тэнгу.
— Клио жила среди них?
— Недолго. Ей нравилась их грубая меритократия. Днём Клио охотилась и участвовала в ритуальных поединках, а вечерами слушала их истории. Она даже читала им свои стихи.
— Клио пишет... стихи? Никогда бы не подумала.
Принц вздрогнул.
— Кажется, я стал слишком болтливым. Клио действительно пишет стихи. Не говорите ей, что знаете об этом. Сохраните химицу, больше никто не должен знать. Только вы и я.
— Скажите… — Минерва помедлила.
Кадзуо ждал.
— Возможно, мой вопрос покажется бестактным.
— Спрашивайте.
— Я слышала, что японки рано женятся. Так почему Клио до сих пор не замужем? Ей скоро исполнится тридцать лет.
— Она, как говорят в Японии, отоко-масари. Клио превосходит мужчин во всём и презирает их за слабость, и ни за что не станет подчиняться тому, кто слабее её. Даже если того требует обычай и интересы Дома. Самому тэнно оказалось не под силу усмирить её буйный нрав. А теперь все сроки вышли и её именуют урэнокори. Но так, чтобы это не дошло до ушей Клио — она часто принимает необдуманные решения и реагирует слишком жёстко. А последнее время она утратила последние остатки терпимости. Я не знаю, что с ней происходит. И никто не знает.
Кадзуо снова наполнил бокалы.
— Знаете, Клио всегда отличалась от нас. Я имею в виду, от других удзино. Она единственная, у кого при рождении были чёрные волосы.
— Но Клио блондинка, — возразила Минерва, вспомнив почти светлые, почти белые волосы принцессы.
— Так было не всегда. Её изменила Бездна. Когда она вернулась оттуда и сняла шлем… лично я не мог поверить увиденному. Волосы Клио полностью поседели всего за неделю. Всех простых солдат, которые видели это, тэнно приказал казнить. К счастью, их оказалось немного. Потом Клио прошла через процедуру наноаугментации. В её волосы внедрили самокопирующиеся биомеханизмы, корректирующие цвет.
— Но почему цвет восстановился не полностью?
— Это было решение Клио. Она посчитала, что от даров Бездны нельзя отказываться. Ей ещё повезло — эти дары бывают смертельно опасны.
— Это... странно.
— Таковы Серасы, люди, окутанные величием саг. Святые и безумцы, тираны и благодетели, благословлённые и проклятые. Для нас не существует середины, только крайности. У моего рода множество генетических изъянов, но никто и подумать не смеет о том, чтобы уничтожить нас за это.
Минерва уставилась в стену, осмысляя услышанное.
— Вы не доверяете мне, — заметил Кадзуо, внимательно следивший за ней. — Считаете, я придумал эту историю с Бездной.
— Вовсе нет, — заверила его Минерва.
— Можете убедиться сами.
Кадзуо протянул ей сложенную вчетверо фотографию. Она выцвела, была не раз смята, разорвана посередине и склеена, а края обуглились. Кто-то явно хотел уничтожить её. И кто-то другой хотел её сохранить. Фотография скрывала за собой давнюю историю, стала единственным вещественным напоминанием о ней.