— Мама!
И шлепнул Изабель ладошками по лицу.
Со слезами на глазах она поцеловала маленькую ручку.
— Он узнал меня, — воскликнула она сама не своя от радости. — Вот чудо-то!
И снова принялась целовать ненаглядного сыночка.
— Если вы будете продолжать с тем же пылом, дочь моя, от нашего мальчика ничего не останется, — засмеялась госпожа де Бутвиль. — А чуда никакого нет. Он очень умный мальчик, а о вас мы говорили каждый день, так что нет ничего удивительного, что он вас узнал.
— И все-таки это чудо! — повторила Изабель.
Она сама удивилась, насколько счастливой себя почувствовала. Этот маленький человечек, о котором она столько времени и не думала, зная, что он находится в надежных руках, в одно мгновение стал для нее самым дорогим и важным на свете, затмив горечь разлуки с возлюбленным.
Все время Изабель отныне принадлежало малышу. Она вспомнила множество увлекательных детских игр и снова от души хохотала, как в давние времена, когда девочкой играла с Франсуа. С той только разницей, что Франсуа уже тогда всегда старался затеять драку, а Людовик-Гаспар всегда был готов приласкаться. Особенно когда темнело. После ужина он всегда устраивался у матери на коленях, и они вместе читали коротенькую молитву. После молитвы малыш почти сразу же засыпал, засунув палец в рот. И Изабель оставалось только унести его в кроватку и поцеловать на сон грядущий.
Счастливым мигом было и утреннее пробуждение. В противоположность многим своим современникам, в особенности принцу де Конде, которому нечему было поучиться ни у отца, ни у покойного короля Генриха IV, в доме герцогини был настоящий культ воды и мыла, и она мылась каждый день, а потом смазывала кожу душистым маслом, чтобы она всегда была у нее нежной и гладкой, чему многие дамы завидовали…
Сына Изабель купала в лохани для стирки, которую ставили возле камина, и малыш очень скоро полюбил плескаться в теплой воде. Он смеялся, брызгался, бил ручками по воде, а его бабушка не без удивления на него поглядывала. Госпожа де Бутвиль всегда заботилась о чистоте детей, но даже она не устраивала им ванну каждый день.
— Вы уверены, что не создадите мальчику лишних трудностей, — как-то спросила она дочь. — Рано или поздно ему придется перейти в мужские руки…
— Если у него будет потребность чувствовать себя чистым, он всегда найдет, где ему помыться. Даже если будет в действующей армии! Я знаю, что Франсуа всегда находил ручей, реку или пруд, чтобы выкупаться. Меня больше всего мучает вопрос, кому мне доверить сына, когда он подрастет. У него нет отца, а его дядя служит испанцам…
Увидев, как потемнело лицо матери, Изабель пожалела, что не удержалась и упомянула ненавистных испанцев. Как будто позабыла, что госпожа де Бутвиль вновь мучается беспрестанной тревогой, какой мучалась, пытаясь уберечь мужа от его роковой судьбы! Изабель подошла к матери и обняла ее.
— Не думайте ни о чем плохом, мама! Говорите себе, что король, даже если возьмет в плен господина принца, не посмеет отправить его на эшафот. Народ не один год носил на руках своего героя, королю не захочется новых бурь, баррикад и цепей посреди улиц. А значит, и Франсуа не заслужит самого сурового наказания. Не будем забывать, что Мазарини тоже не вечен. Во всяком случае, мы договорились с принцем, что будем писать друг другу письма. А это уже немало. Я не перестану умолять его опомниться и вернуться к исполнению своего долга… Просить, чтобы помог моему брату увидеть истинное положение вещей!
Зима не замедлила с приходом, и парижские новости, регулярно приходившие в Мелло, не содержали ничего огорчительного. Все продолжали праздновать возвращение короля, одно празднество следовало за другим. Госпожа де Бриенн вновь вернулась ко двору королевы и заполняла листок за листком перечислением балов, представлений и всевозможных развлечений, не скрывая, что «в самом ближайшем времени надеется на потепление». Принесенное шпионами кардинала известие, что принц де Конде стал главой испанской армии, произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Король разгневался. В конце ноября по всей Франции читали королевский указ, в котором «принцы де Конде и де Конти, герцогиня де Лонгвиль, герцог де Ларошфуко и принц де Тальмон» объявлялись преступными бунтовщиками, виновными в оскорблении Его Величества, нарушении общественного спокойствия и измене родине. В качестве таковых вышеозначенные персоны лишались всех званий, должностей, привилегий и прав, на которые могли бы претендовать в королевстве». У вышеозначенных персон конфисковалось также имущество.