И под ее взыскующим взглядом Базиль Фуке отвел глаза.
Было известно, что у себя в доме госпожа Фуке устроила что-то вроде лаборатории, где собственноручно готовила лекарства, однако составляющие их отнюдь не всегда были безобидны.
На этот раз Изабель стало страшно: сидящий перед ней человек был в самом деле способен на все, лишь бы завладеть ею. От одной мысли об этом ей стало нехорошо, и она побледнела.
— Вы настоящее чудовище, — прошептала она.
— Да, я чудовище. Но пеняйте за это на себя. Вы превратили меня в чудовище.
— Я не люблю вас. И не полюблю никогда!
— Откуда вы это знаете? Станьте моей, поставьте опыт. И вы измените свое мнение. Другие женщины, а их немало…
— Избавьте меня от списка ваших побед! Хотя я не думаю, что он так уж длинен.
— Вполне достаточен, чтобы я был им доволен. И вы уже тоже находитесь в нем и служите его украшением.
— Каким образом? Не прошло и часа, как я нахожусь в этом доме!
— Новости мигом облетают Париж. В особняке Рамбуйе госпожа де Севинье объявила вчера, что вы были у меня, и все нашли это очень забавным. Неужели так трудно совершить небольшой грешок? Я прошу вас! Молю! Ночь! Всего одну ночь! И вы снова будете в Мелло.
Протянув руки, он медленно приближался к ней, готовый заключить ее в свои объятия. Но Изабель мгновенно вскочила и встала за спинку кресла.
— Еще один шаг, и я закричу!
— Кричите сколько хотите! Матушка у себя в лаборатории в подвале, а все слуги в полном моем повиновении.
Изабель охватила паника. Она бросилась к окну, распахнула его, но аббат уже ее обнял.
— На по-о… — закричала Изабель, но аббат прервал ее крик поцелуем.
В этот миг двери в кабинет распахнулись, и вошла госпожа Фуке.
— Сын мой, — прозвучал ее ровный голос. — Если вам стала чужда забота о том, кто вы, вспомните о том, кем всегда были мы: людьми чести!
— Простите меня, мама! Но эта женщина доводит меня до безумия!
— Тем более вам должно обуздать себя. Нашему родовому гнезду достаточно той беды, что вы пожелали сделать его подобием тюрьмы, не превращайте его в дом позора.
— Я желал только, чтобы госпожа герцогиня обрела достойное убежище. У нее много врагов, даже среди тех, кого она продолжает считать друзьями.
— Кого вы так черните? — вскинула голову Изабель. — О ком вы говорите?
— Об окружении вашего дорогого де Конде. Там вас не любят.
— Вы забыли, что рядом с принцем мой брат, который пожелал следовать за своим военачальником и другом повсюду, куда бы ни направила его судьба. Он…
— Я нисколько не сомневаюсь в чувствах господина де Бутвиля и его преданности своему кузену, но он лишь его соратник и воюет с оружием в руках. Тогда как в Брюсселе есть немало других, чье оружие намного более опасно, потому что действует тайно.
— Кто же это? Почему вы не хотите сказать прямо?
— Хочу. Например, госпожа де Лонгвиль. Это имя говорит вам что-нибудь?
— Анна-Женевьева? Неужели она покинула Бордо?
— Представьте себе! В Бордо она оставила госпожу принцессу де Конде, которую терпеть не может, а сама направилась к своему обожаемому брату. Только ее он теперь и слушает. И когда всплыла правда о ваших намерениях, он ни слова не возразил. Впрочем, вполне возможно, он ничего не знал о них.
— Чего он не знал? — возмущенно повысила голос Изабель, чувствуя, что нервы готовы подвести ее. — О каких моих намерениях?
— О ваших намерениях отравить господина кардинала. О них говорится в письмах госпожи де Лонгвиль, которые мы обнаружили в бумагах некоего аббата Арнольфини, находящегося на службе у графа де Фуенсальданья. И господин принц их не опровергает.
Изабель потеряла дар речи. Похолодев от ужаса, смотрела она на сидевшего перед ней человека, который с издевательской улыбкой топтал все, на что она надеялась и уповала. Он откровенно наслаждался своей победой. Он торжествовал. А у нее к горлу подступали отвращение и тошнота. Ей сделалось еще хуже, когда он не постеснялся прибавить:
— Не стань я ваши защитником, вас ждала бы Бастилия и эшафот.
— А вы теперь просто счастливы, — уронила она, ощутив вдруг смертельную усталость. — Думаю, моя бедная Агата, которую вы не пощадили и подвергли пыткам, сообщила вам все, что вы желали услышать. Все, но только не правду, потому что мы и в мыслях не имели умерщвлять вашего Мазарини! Потому что не убивают подло ядом те, кто принадлежит к благородному роду Монморанси!
Рука Изабель искала спинки стула, чтобы опереться, и нашла руку госпожи Фуке.
— Довольно, сын мой, — произнесла она все тем же ровным голосом. — Я не позволяю вам пользоваться моим домом как предсмертной камерой. Вашему брату также это не понравилось бы.